Андрей Савин – Малинур. Часть 1,2,3 (страница 17)

Сумеречное сознание порождало какую-то чушь, и, понимая, что это лишь болезненная игра разума, он еле открыл глаза. Полумрак палатки освещался тусклым светом стеариновой свечи. По ткани плясали жуткие тени, облизывая своими языками его лежанку. Колесников сидел за столом и ел тушёнку, почему-то извлекая мясо из банки кинжалом Али. Почуяв, что начальник пришёл в себя, капитан повернулся и, странно улыбаясь, сообщил: «Сергей Васильевич, мельхиор – это сплав меди и никеля». Сергей попытался предупредить офицера, что кинжал нельзя брать в руки, но язык не слушался. Внезапно пламя свечи колыхнулось, тени словно бросились в неистовый пляс, и земля задрожала. Чёрные щупальца обвили тело и начали его трясти, загробным голосом произнеся: «Апостасия… Апостасия, уже пора к нам…»

– …Али пост прошёл, уже идёт к нам! – словно из другого мира, капитан Колесников кричал шёпотом и тряс начальника за плечо.

Кузнецов открыл глаза. Посмотрел на Максима безумным взглядом, потом на его руки и стол.

– …акинак, – еле прохрипел он.

– Какой аммиак, лекарство, что ли? Сергей Васильевич, вы проснулись? Две цели прошли первый сигнальный пост, уже в ночник их видим. Оба – всадники, рысью идут к нам по ущелью. Вот-вот будут у точки пуска ракеты! Вы слышите?

Сергей сел на лежанке, всё ещё не веря, что наконец-то вылез из тягучей трясины бреда, галлюцинаций и липкого страха. Хрипло выдохнул, скривившись от острой боли в горле. Посмотрел на часы: 06:15 – почти семь часов он, оказывается, был в этой жуткой трясине сумеречного сознания. Покрутив кистью возле уха и взяв себя за горло, показал, мол: продолжай, говори, я слушаю; голос пропал.

– Возвращаются! По эфиру шум начался. Четыре УКВ-абонента, пеленги трёх смещаются в сторону ущелья. Вероятно, преследователи! Но стрельбы никакой не слышно.

В палатку влетел полковник Смирнов:

– Серёга, очухался? Всё! Ракета была. Максим, ты чего здесь ещё? Вы там встречаете свою группу?

– Да, тащ полковник. Двое наших ждут их. Мимо не пройдут, но нужно подполковника Кузнецова на точку встречи. Его они в лицо знают, и по условиям он встретить должен, а то мало ли…

Захрипела радиостанция:

– Оба Васи прошли второй рубеж. В шестистах метрах к границе наблюдаю групповую цель. Всадники, не меньше семи отметок… уже девяти… двигаются за Васями.

Серёга подскочил: адреналин опять сделал своё дело. Зна́ком показал, чтобы Колесников налил горячего чаю в котелок, пока он шнурует кроссовки и накидывает «лифчик» с магазинами. Схватив автоматы и радиостанцию, оба разведчика через пять минут уже спустились по склону, куда должна выйти агентурно-боевая группа.

Кузнецов мелкими глотками пил тёплый напиток и вслушивался в предрассветную тишину, как вдруг на небе кто-то захлопал в гигантские ладоши. И сразу же раздалось разноголосое: «Бр-р-р-ра-а-аво-о-о… бр-р-р-р-ра-а-а-аво-о-о…» Одновременно залаяли две собаки: «Саг-саг-саг-саг…» Все эти аплодисменты миномётов, восторженные возгласы крупнокалиберных пулемётов и автоматических гранатомётов через 15 секунд заглушил грохот разрывов мин, что прокатился по ущелью, как состав, гружённый металлоломом. И опять аплодисменты от выхода мин, басовитый раскатистый треск тяжёлых «Утёсов» и тявканье АГС-17, заглушаемые разрывами упавших боеприпасов. Дважды оркестр сыграл согласованную мелодию, но потом началась беспорядочная какофония взрывов и стрельбы. Грохот, многократно отражаясь от склонов ущелья, прилетал с границы и эхом железнодорожного эшелона укатывался по нему дальше, на север.

Разведчики лежали в камнях, напряжённо сканируя взглядом темень и пытаясь в мельтешении отблесков разрывов увидеть силуэты приближающихся всадников.

– Вижу, двое на лошадях, – произнёс офицер, не отрываясь от прибора ночного видения.

Спустя минуту метрах в пятидесяти заметили красный огонёк. Кузнецов моргнул фонариком условный сигнал. Огонёк световой азбукой ответил. Сергей толкнул в плечо Колесникова, тот снял автомат с предохранителя в готовности немедленно открыть огонь. Справа двое офицеров также клацнули флажковым переключателем огня. Кузнецов встал и, включив фонарик с красным светофильтром, положил его на валун в пяти метрах от группы приёма. Сам отошёл на противоположную сторону и спрятался за камень в ожидании подхода всадников.

– Али, чапан, – произнёс пароль Колесников, когда лошади были перед ним в семи метрах.

– Васкат, комондор джан, – отозвался ваханец, не узнавший голоса подполковника.

Тот включил другой фонарик и появился сбоку, напугав жеребцов, и так дрожащих от страха перед канонадой.

– Я здесь, – еле прохрипел Сергей, показав на горло. Потом взял коня под уздцы, протянул наезднику руку: – Как ты?

Али спрыгнул на землю.

– Хорошо, командон. – Мужчины обнялись. – Точно разболелся, совсем голоса не узнать.

В небе кто-то щёлкнул выключатель, и блёклый солнечный свет залил ущелье.

Стрельба стихла. Природа в ужасе замерла от такого шумного рассвета, и даже мелкие птички, обычно в зарослях встречающие солнце весёлым чириканьем, сидели не шелохнувшись. Сергей послал одного офицера к Смирнову, дабы он лично в группе осмотра проконтролировал результат огневого поражения, проверил тщательность обследования на предмет изъятия важных трофеев и документов и не допустил дострела тяжелораненых – обязательно нужен хотя бы один пленный для понимания полноты картины. Обычно раненых душманов спасали, но здесь был особый случай. Огневой налёт совершён всего в километре от пакистанской границы и в ущелье, откуда вытаскивать кого-то времени просто не будет. В любой момент может нагрянуть подмога, и тогда сама группа осмотра, спустившаяся вниз, окажется для противника мишенью на стрельбище. Успеть бы собрать оружие, документы и, заминировав всё, под прикрытием своих выйти по ущелью в тыл.

Перво-наперво Али с напарником попросили воды, и лишь когда напились до отвала, все двинулись к точке эвакуации. Периодически с границы долетало эхо отдельных выстрелов, и Кузнецов каждый раз морщился, понимая, что они значат. По дороге ваханец рассказал, что Вахида ему пришлось просто взорвать в своём доме. Килограммом тротила, что ему выдал Кузнецов, он этой ночью обвалил саманную стену его спальни со стороны улицы. А когда глиняная кирпичная кладка рухнула, он залез в пролом и уже мёртвому головорезу своим акинаком отрезал башку.

Сергей вопросительно взглянул на агента. Тот невозмутимо махнул за спину, где другой офицер вёл под уздцы его лошадь:

– Там, в мешке. Собаке – собачья смерть. Не получилось кинжалом прирезать шайтана. Кишлак большой, он целыми днями где-то лазил. К ночи лишь домой возвращался. Во дворе постоянно охрана и два пса. Когда стену взорвал, их контузило. Пока темно да пыль, я и успел. В стену, кстати, был замурован металлический шкаф, вроде сейфа, его верхнюю часть тоже разворотило. Там какие-то бумаги лежали в шкатулке, забрал их. На, держи, – ваханец достал из-за пазухи и протянул картонную канцелярскую папку. – Между прочим, этим шкафом Вахида и прибило. Его озирбоши16[1] и соседи примчались, но сразу так ничего и не поняли. Я при них изобразил, будто тоже на взрыв спасателем прибежал. Темень же, да ещё шарфом лицо от пыли закрыл, чтобы с фонариками не узнали. Мы спокойно из кишлака вышли. Смотрим, никто и не собирается за нами гнаться. Пришлось напарнику из автомата пальнуть, тогда лишь засуетились.

По ущелью с севера докатился рокот вертолёта.

– Молодец, Али, – как змей-искуситель, прошипел Сергей. – Вас обоих сейчас вертухой вернём на Бондар-пост. Я с вами. Что с собой забрать нужно, с лошадей снимайте, и на себя. Коней заберут. Давайте быстрее, надо подняться по склону. Вертолёт не может ждать.

Последние метры подъёма подполковник вытянул на автопилоте. Несмотря на адреналин, болезненная слабость дала о себе знать. В глазах темнело, горло с шумом пропускало воздух, но потребность организма в кислороде превосходила возможности больных лёгких изъять его из бедной атмосферы высокогорья. Мышцы ног выкручивало от боли и судорог, начало жутко тошнить, тело покрылось холодным потом, зрение стало туннельным… Сознание держалось на тоненькой нитке его воли.

Выйдя на гребень в паре сотен метров, Сергей увидел вертолёт, еле касающийся земли шасси и натужно ревущий двигателями, тоже страдающими от кислородного голодания. Несколько десантников, занявшие вокруг машины позиции охранения, бежали в их сторону.

– Али, – прохрипел Кузнецов, но, понимая, что в шуме винтов его шипения никто не услышит, схватил за руку Колесникова: – Скажи им надеть маски на лицо и руки свяжи.

Оба агента упали на колени. Пока приближались бойцы, разведчики накинули им на голову мешки, затянули сзади руки ремешками. Сергей закинул за спину автомат афганца, поднял с земли пистолет Али.

– Макс, на контроль парней. Смотри, чтобы не пинали их. Скажи, что пленные и ранены.

Сам отвернулся в сторону и, опершись руками на колени, попытался вызвать рвотный рефлекс. Но желудок кроме чая в себе ничего не имел, поэтому его спазмы возымели лишь отрезвляющий болевой эффект.

Десантура последней запрыгнула на борт, и машина тут же, грузно качнувшись набок, с облегчением провалилась в ущелье, что, оказывается, было всего в метре справа. Три секунды невесомости стоили, наверное, всем пару лет жизни, даже привычным ко всему десантникам. Сергей опять согнулся от рвотного спазма, но даже не попытался упредить нежелательные последствия для окружающих – желудок вторые сутки кроме жидкости ничего не видел, да и та покинула его за минуту до этого. Он заглянул в кабину, попросил у борттехника наушники.