Андрей Саркисов – История Артура Декена (страница 3)

— Уже был. Скучно.

Артур вышел из ванной. На кухне поставил чайник, достал чашку, нашёл в шкафу аспирин. Привычный утренний ритуал после таких ночей, отточенный до автоматизма. Две таблетки. Стакан воды. Сесть, подождать. Не торопить.

За окном сентябрь был серым и спокойным. Без дождя, но с тем особым небом, которое обещает его к вечеру и, как правило, своё обещание держит. Несколько голубей на карнизе соседнего дома что-то выясняли между собой. Без спешки, флегматично, как люди, давно живущие в одной квартире и давно привыкшие к разногласиям.

Чайник закипел.

Декен заварил кофе. Сел с чашкой у окна. Смотрел на улицу.

Серые глаза. Насмешка внутри, не злая, скорее привычная, как у человека, который давно понял что-то про мир и теперь носит это знание легко. Бокал в руке так уверенно, будто она так родилась: с бокалом в руке.

Декен сделал глоток кофе.

Ева.

Имя было простым. Слишком простым и неуместным. Но она сказала «нет, не псевдоним, имя». И в том, как она это сказала, не было ни вызова, ни оправдания. Просто факт. Имя как имя.

Кофе остывал.

Этой ночью снилось что-то. Он вспомнил сейчас. Не сразу, как обычно вспоминаются сны: сначала ощущение, потом детали. Мастерская. Запах олифы и сухого дерева. Руки, занятые тонкой работой. Деревянный ящичек, инкрустация по крышке. За окном лошади, колёса по камню, запах угля снизу с улицы.

И женщина где-то рядом, за стеной. Не видел её, только знал, что она там. Это знание меняло воздух в мастерской.

Чужой сон. Откуда берутся он не знал. Иногда снилось именно так: не его жизнь, не его руки, не его город. Просто чья-то жизнь, приснившаяся без спроса и без объяснений.

Кофе остыл.

Декен вернулся на кухню, поставил чашку в раковину, постоял секунду, держась за край. Потом выдохнул.

Зашёл в ванную. Долго смотрел на себя в зеркало. Сон ещё держался где-то на периферии. Запах олифы, ощущение чужих рук. Артур потряс головой, с осторожностью. Прошло.

Отражение молчало. Не из деликатности, просто нечего было добавить.

— Мастерская сегодня? — спросил наконец голос.

— Мастерская.

— А вечером?

— Посмотрим.

— «Посмотрим», — повторил голос, без интонации, но с какой-то своей внутренней кавычкой, которую Декен прекрасно слышал. — Давно ты так не говорил.

— Я сегодня много чего говорю впервые за долгое время.

— Я знаю. — Пауза. — Это и беспокоит.

— Тебя ничто не беспокоит. Ты не умеешь беспокоиться.

— Один из нас должен уметь, — сказало отражение. — Умойся. Ты уже умывался, но если повторить, то поможет.

Декен не ответил. Открыл кран, снова плеснул холодной водой в лицо. Постоял, опершись на раковину, с водой, стекающей с подбородка. Помогло.

За окном ванной была стена соседнего дома. Кирпич, потемневший от времени. Труба. Серый кусок неба, обещающий дождь к вечеру.

К вечеру он встретится с Евой у Пушкина.

Или не встретится, потому что она не придёт. Потому что он был слишком неожиданным и слишком нахальным, потому что такие вещи не работают в реальной жизни, только в историях, которые рассказывают в барах. Или придёт, потому что серые глаза с насмешкой внутри принадлежали человеку, который принимает решения самостоятельно и которого трудно удивить дважды.

Декен взял полотенце.

— Не придёт, — сказал голос в зеркале. Не жестоко. Таким тоном говорят очевидные вещи.

— Пойду, — ответил Декен. — В мастерскую. До вечера.

Голос не возражал.

Глава 2. Часть 2. Кресло

Мастерская находилась в подвале.

Не в том смысле, в каком подвалами называют сырые бетонные норы с трубами по потолку. Скорее полуподвал: окна под самым потолком, узкие, горизонтальные, через которые видно только ноги прохожих и нижние двадцать сантиметров города. Летом через эти окна шёл свет: косой, пыльный, живой. Сейчас, в сентябре, свет был другим: ровным, белёсым, без теней.

Он спустился по лестнице, щёлкнул выключателем. Лампы под потолком загудели, разогрелись, залили мастерскую тёплым жёлтым светом. Запах стружки и олифы — привычный, почти домашний. Декен снял пиджак, повесил на крюк у двери. Надел рабочий фартук. Огляделся.

Мастерская жила своей жизнью, пока его не было. Или казалось, что жила. Вещи в ней всегда располагались немного иначе, чем он их оставлял, хотя он точно знал, что никого здесь не было. Рубанок чуть сдвинулся влево. Стопка наждачной бумаги перебралась с края верстака на середину. Мелочи. Декен давно перестал удивляться.

В центре мастерской стояло кресло.

Вернее, почти кресло. Каркас был готов: ножки, подлокотники, спинка. Всё подогнано, всё стянуто, всё проверено на перекос и на прочность. Сегодня предстояло шлифование и финальная подгонка перед обивкой. Работа медитативная, не требующая решений, только внимания и времени. Именно такая работа, какая была нужна с похмелья.

Декен подвинул табурет, сел рядом с креслом. Взял наждачку. Начал.

Дерево под руками было тёплым. Красное, хорошее, без сучков, с правильной текстурой. Он купил его у человека, который понимал дерево так же, как сам Декен, понимал не как материал, а как характер. Каждая порода — свой характер, своя логика, свои капризы. Дуб упрямый и честный. Сосна — лёгкая, чуть ветреная, прощает ошибки, но помнит их. Красное дерево — аристократичное, без снисхождения к небрежности. С ним нужно было работать точно.

Рука шла по волокну ровно, без нажима. Вперёд, назад. Туда-обратно.

Это был его способ оставаться в настоящем. Пока руки заняты, время идёт нормально. Не быстро, не медленно. Просто нормально. Прошлое не лезло со своими флэшбеками, будущее не давило своей неопределённостью. Была мастерская, было кресло, была наждачка в руке и текстура дерева под пальцами.

Он работал молча минут сорок.

— Так что насчёт вечера?

Голос пришёл откуда-то из угла, где верстак уходил в тень. Декен не поднял головы.

— Я думаю, она не придёт.

— Ты это уже говорил.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что ты сказал «я думаю». Раньше говорил бы просто «не придёт». — Пауза. — Разница есть.

Декен остановил руку. Провёл ладонью по поверхности подлокотника — проверяя. Нашёл небольшую шероховатость у изгиба, взял наждачку помельче.

— Ты будешь там в семь, — сказал голос. Не вопрос.

— Буду.

— Почему?

Декен задумался.

— Потому что интересно, — сказал наконец.

— Интересно, — повторил голос. С той же интонацией, что утром — «уклончиво». Без осуждения, но и без одобрения. Будто записал в журнал.

— Тебе что-то не нравится?

— Я просто смотрю.

— Вот и смотри молча.

— Молчу.

Голос замолчал. Декен вернулся к работе.