Андрей Сарабьянов – Русский авангард. И не только (страница 17)

Иегуда Пэн. Портрет Шагала. Национальный художественный музей Республики Беларусь. Минск. 1914

Связи привели Шагала в 1909 году к Льву Баксту. Как и Пэна, Шагал называл его своим учителем. После их встречи Шагал поступает в Художественную школу Елизаветы Званцевой, где кроме Бакста преподавал Мстислав Добужинский. «Бакст повернул мою судьбу в другую сторону. Я вечно буду помнить этого человека».

В школе Бакст преподавал живопись, Добужинский – рисунок. Бакст основывал свой метод на свободном обучении, заставлял учеников упражнять «не столько руку, сколько восприимчивость». В школе изучали искусство самого разного времени – от греческой архаики и древнерусской фрески до новейшей французской живописи. Школа уже пользовалась авторитетом среди поклонников нового искусства. Валентин Серов назвал Бакста «гениальным профессором».

Школа находилась на Таврической улице; в том же доме на последнем этаже располагалась знаменитая «Башня» Вячеслава Иванова, поэта-символиста и философа. Там собирались видные деятели символизма – поэты, писатели, художники. Там бывала и Званцева. Она же привела в «Башню» Добужинского, который позднее вспоминал: «<…> школа не могла стоять в стороне от того, что творилось “над ней”. Некоторые ученики, по примеру Бакста и моему, бывали тоже посетителями гостеприимной Башни». Не исключено, что Шагал приходил на собрания в «Башне».

Весной 1910 года состоялась «Выставка учениц и учеников Л.С. Бакста и М.В. Добужинского (Школа Званцевой)». Естественно, Шагал, как и подавляющая часть учеников школы, принимает участие в выставке. Учеников постигает ужасное разочарование – любимый учитель Лев Бакст не приходит на открытие. Накануне он уехал в Париж. Огорченный и раздосадованный, Шагал принимает решение покинуть Петербург и не возвращаться туда. Он уезжает в Витебск и там много работает – рисует, пишет картины.

Шагал мучительно ждет от своего учителя письменных наставлений, но Бакст молчит. Наконец Шагал получает письмо от Бакста, в котором тот, в частности, пишет: «В Ваших работах мне более всего нравится именно та провинция, которая вокруг Вас».

Их встреча состоялась, вероятно, в начале 1911 года. Есть несколько версий этого события. По одной, самой вероятной, описанной самим Шагалом, Бакст предложил молодому художнику ехать с ним в Париж в качестве помощника в написании декораций и дал ему сто франков для обучения этому ремеслу.

В мае 1911 года Шагал оказывается в Париже и поселяется в «Улье». Однажды там его навещает Бакст и произносит: «Теперь ваши краски поют».

Об этом времени Шагал вспоминал: «Я попал в сферу современных европейских художников. Я в Лувре, стоя перед Мане, Курбе и Делакруа, понял, что такое русское искусство и запад. Меня пленили мера и вкус французской живописи».

Результаты первой парижской поездки Шагала были ошеломительны! Во-первых, он «поварился» в «интернациональном котле» знаменитого «Улья», где работали не только французы и немцы, но и художники из Восточной Европы (среди них было много евреев) и где сложилась так называемая Парижская школа. Во-вторых, прекрасно усвоил уроки французского кубизма. Почувствовал и в какой-то степени предвосхитил идеи зарождающегося сюрреализма. Он «перекинул мосты» от реалистической живописи Пэна, с его еврейской тематикой, к современному искусству и к Парижу – в то время горнилу идей авангардного искусства. Причем не примкнул ни к одному авангардному направлению, создал свой собственный стиль, в котором соединились все его художественные познания, и сумел остаться самим собой – жителем маленького Витебска, чем и прославил свой город на весь мир. Пример феноменальной ассимиляции!

В отличие от Шагала, имевшего прочные еврейские основы, художники Парижской школы, вырвавшиеся из черты оседлости и поселившиеся в Париже, относились к своим историческим корням неоднозначно. Осип Цадкин и Хаим Сутин, например, отрицали какие-либо связи с еврейством. Владимир Баранов-Россине был к ним скорее безразличен, но все же уходил от еврейства в интернациональную живописную стилистику. Напротив, Натан Альтман и Давид Штеренберг, в поисках современной художественной формы и национального изобразительного языка, обращались к еврейской этнографии и археологии, к народному еврейскому искусству.

На российской почве процесс национальной самоидентификации еврейских художников проходил еще более интенсивными темпами.

В 1915 году в Петрограде был открыт Еврейский национальный музей, в котором собирались материалы этнографических экспедиций из черты оседлости. В 1916 году в Петрограде создаются Общество еврейской литературы и искусства, Еврейское театральное общество, Еврейское общество поощрения художников (с отделениями в Москве, Харькове и Киеве). Весной того же года общество поощрения художников устраивает выставку своих членов, а через год уже в Москве отрывается «Выставка картин и скульптуры художников-евреев». Вторая подобная выставка состоялась в Москве в 1918 году.

В первые годы после революции ситуация, способствующая развитию еврейской национальной культуры, оказывается еще более благоприятной. Москва и Петроград, Одесса и Харьков пестрят новыми художественными группировками, журналами и издательствами. Стилистический разброс изобразительного искусства в этот момент чрезвычайно широк: от реализма до авангарда.

Одно из крупнейших авангардных объединений этого времени – Культур-Лига, просуществовавшая в Киеве с 1917 по 1920 год. Эта организация ставила перед собой различные просветительские цели, главным образом связанные с подъемом уровня образования еврейского народа. Помимо создания и популяризации литературы на идиш, она много внимания уделяла искусству. Костяк Художественной секции составляли Лазарь Лисицкий, Иссахар-Бер Рыбак, Иосиф Чайков, Борис Аронсон, но в ее состав входили и другие известные художники, в том числе Марк Шагал и Натан Альтман.

Художники Культур-Лиги шли по пути поисков новой формы, причем путь этот пролегал в рамках общего движения русского авангарда. От других направлений их отличало использование художественных элементов еврейского народного искусства. Впрочем, эта черта тоже не была оригинальной: русский неопримитивизм также многое заимствовал из русского народного творчества.

Аронсон и Рыбак, а они были в числе основателей Культур-Лиги, в программной статье «Пути еврейской живописи» писали: «Форма – это сущностный элемент искусства, а содержание – зло. <…> Форма, свободная от литературности и “натуралистичности” – это абстрактная форма <…> как раз то, в чем происходит “воплощение национального элемента”».

Участники выставки Уновиса на фоне своих картин. За столом слева направо сидят: Казимир Малевич, Вера Ермолаева, Иван Гаврис, Нина Коган, Лазарь Лисицкий. Витебск. 1920

Первая и последняя выставка Культур-Лиги, состоявшаяся в Москве в 1920 году, показала, как много было сделано для развития еврейского искусства и куда следует двигаться далее. Но, по сути, это было подведение итогов. Тоталитарный советский режим уже не хотел терпеть ни авангарда, ни еврейской автономии. Завершающим штрихом в истории Культур-Лиги стала выставка членов ее московского отделения Шагала, Альтмана и Штеренберга, открытая в Москве в 1922 году. После закрытия выставки еврейская тема уже в тот момент в советском искусстве была закрыта на долгие годы.

Однако картина взаимоотношений русского искусства и авангарда была бы не полной без упоминания еще одного удивительного художественного явления ранних послереволюционных лет. Речь идет о феномене Витебска.

Этот город в конце 1910-х – начале 1920-х годов в культурном отношении напоминал Флоренцию эпохи Возрождения: расцветали искусство, литература, театр, балет. Правда, в отличие от Флоренции, все художественные события в Витебске происходили на фоне бедности, голода и разрухи.

Занятия в мастерской Уновиса. На фоне грифельной доски Казимир Малевич. Витебск. 1920-1921

Центром нового искусства стало Витебское народное художественное училище, где Шагал был заведующим и руководил «Свободной мастерской».

В ноябре 1919 года в Витебск по приглашению Лазаря Лисицкого приезжает Казимир Малевич. Его утверждают в качестве руководителя одной из мастерских.

Роковое для Шагала событие вскоре превратилось в серьезный конфликт: 25 мая 1920 года все ученики мастерской Шагала перешли в мастерскую Малевича. Это была победа коллективного над индивидуальным, абстракции над фигуративностью.

Шагал был обижен. «Однажды, когда я в очередной раз уехал доставать для школы хлеб, краски и деньги, мои учителя подняли бунт, в который втянули и учеников. Да простит их Господь! И вот те, кого я пригрел, кому дал работу и кусок хлеба, постановили выгнать меня из школы. Мне надлежало покинуть ее стены в двадцать четыре часа».

А может быть, Шагалу, напротив, следовало бы благодарить своих коллег и учеников, свою судьбу? Сохранил бы он свою жизнь в Советской России? Уцелел бы в 1920-е и тем более в 1930-е годы, годы террора и чисток? Скорее всего, нет…

Именно создатель Уновиса (Утвердители нового искусства), Казимир Малевич, сумел сплотить вокруг себя группу преданных учеников (большинство было еврейской национальности), которые, словно следуя Второй заповеди Моисея, работали по принципам беспредметного искусства – супрематизма. Так, сами того не осознавая, формально они вернулись к заветам Моисея, но уже не как иудеи, а как строители будущего совершенного общества. Произошло некое завершение многовековой художественной истории, замкнулся круг, соединивший старое и новое.