Андрей Саломатов – Синдром Кандинского (страница 50)

- Не можешь, - лепетала Нина, - так, как ты не притворяются. Я тоже пожила на свете, знаю.

- Глупости, - раздраженно проговорил Алтухов. - Зачем тебе это? Тебе мало своих хлопот?

- Я очень устала одна, - прошептала Нина, а Алтухов усмехнулся и сказал:

- Вот, вот, теплее. И я очень устал. Потому и не хочу ничего. Наверное, есть два вида усталости: женская и мужская. Вы - женщины - существа романтические, заняты только мыслями о себе, да жалостью ко всему, что более вас несчастно. Вам легче. А вообще, я не понимаю, - вдруг взорвался Алтухов, - как можно хотеть жить с человеком, который и жить-то не желает? Что мы будем с тобой делать? Петь друг другу заупокойную? Ерунда. Если тебе так хочется - мне тебя жалко. Честное слово. Жалко потому, что ты еще живая. Ты как висельник, только что слетевший с табуретки: шея уже сломана, а сердце еще бьется. Понимаю - больно. Но так надо же немного потерпеть, а ты на весу пытаешься выскочить из петли. - Алтухов посмотрел на Нину и увидел на ее лице выражение и ужаса, и недоумения. - Прошу прощения за такую мрачную образность, - спокойнее сказал он. - Если хочешь, я могу и попроще...

- Не надо, - сказала Нина. - Уходи. - Она опять достала платок и уткнулась в него лицом. - Это истерика. Сейчас пройдет. Да уже прошло. Иди. Иди.

Не ожидавший такого поворота, Алтухов смешался, но потом быстро надел пальто, обулся и покинул квартиру.

Следующий день начался для Алтухова задолго до рассвета. Он лежал на диване в пальто и ботинках, смотрел в потолок и думал о еде. Он не мог не думать об этом, потому что не ел уже больше двух суток, но и тот последний его ужин в основном состоял из пива.

Алтухов вспомнил о Нине и пожалел о своем поспешном уходе. Вернее, о том, что не успел как следует подкрепиться. На столе у Нины были хлеб, масло и варенье. Отнесись он к этому посерьезнее, ему не пришлось бы сейчас мучиться голодом.

"Неудобная штука - тело, - думал Алтухов, - всю жизнь кормишь его, пашешь на него как проклятый - гадость какая". Он встал и бесцельно походил по комнате.

Мгла на улице сменилась синевой, но свет луны все так же играл на невидимых гранях микроскопических кристаллов воды. Холодные огоньки мерцали на подоконнике, а Алтухов как завороженный смотрел на эту игру и думал о том, что красота, наверное, никогда не спасет мир человека, потому что красота мертва, а человек - живой. И как бы люди не пытались заставить ее служить себе, как бы ни наделяли ее признаками живого, мрамор всегда останется мрамором, краски - красками, а холодный свет - холодным светом. Что художник вырезает из мрамора человеческую фигуру не для того, чтобы увековечить живое в камне, не из любви к живому. Это тоска по красоте, желание обратить живое в мертвое или тоска по вечности. "Да, - думал Алтухов, - может быть, когда-нибудь красота и спасет мир, но это будет очень нескоро, потому что человечество живуче".

- Да и черт с ним, с человечеством, - вслух выругался Алтухов. Он окинул взглядом свое опостылевшее жилище, опустил глаза и испытал жесточайший приступ клаустрофобии. Затем Алтухов застегнул пальто на все пуговицы и тихонько вышел из квартиры.

На улице было много народу: двери подъездов постоянно хлопали и в одном направлении - к метро - тянулась длинная вереница окуклившихся людей.

Алтухов поднял воротник и засунул руки поглубже в карманы. Морозный воздух освежил его, и Алтухов с еще большей силой почувствовал голод. Он прошел мимо нескольких светящихся ларьков к магазину и, не заходя в него, остановился в освещенном квадрате у самой витрины. В магазине было еще совсем мало покупателей. Продавцы стояли сонные и ленивые, и Алтухов вдруг почувствовал ненависть к этим сытым выспавшимся женщинам.  За деньги они продавали то, что человеку нужно было для жизни, а у него не было ни гроша. Тело его мучительно ныло, требуя еды, и Алтухов едва заставил себя отвернуться от витрины. При этом у него свело нижнюю челюсть, а под языком зафонтанировала слюна.

- Чтоб тебя, - выругался Алтухов, сплюнул и посмотрел на плевок. Прямо под ним, у самых носков ботинок лежала небольшая бумажка знакомого размера и цвета. Несколько секунд Алтухов напряженно всматривался в этот голубой прямоугольник, пока наконец не признал в ней банкноту.

- Деньги! - засуетился он. - Милые вы мои! Кто ж это вас сюда положил? И для чего? Уж не для меня ли? Могли бы тогда и в почтовый ящик опустить! - Бормоча, Алтухов нагнулся и попытался поднять купюру, но она каким-то образом умудрилась вмерзнуть в лед. - Хотя в ящик-то я давно не заглядывал, - продолжал бормотать Алтухов. - Все правильно. Прямо у магазина, все правильно. - Он положил замерзшие ладони на деньги и стал ждать, когда тонкий слой льда растает. - Ну вот я и богатый, - сладострастно проговорил Алтухов. - Как все-таки хорошо быть покупателем.

Мимо шли люди, но Алтухов не обращал на них никакого внимания. Он священнодействовал, колдовал над находкой и между выдохами бормотал:

- Правильно. Все правильно. Все по закону. Даже мертвого не стоит доводить до крайности.

Завтракал Алтухов долго, с затяжными передышками. Он словно боялся, что ему теперь нескоро представится возможность поесть и потому впихивал в себя дешевую колбасу с хлебом до тех пор, пока не почувствовал пищу у самого горла. После этого Алтухов выпил несколько глотков молока и отвалился на диван. "Ну вот и все, - подумал он, - ерунда какая-то: поел и совсем другие мысли в голове". Внутри у Алтухова урчало и булькало, словно в котле. Веки отяжелели, и впервые за несколько дней он почувствовал, что ничего больше его не волнует, что жизнь, независимо от его капризов и настроений, крепко держит его в своих объятиях. По этому поводу Алтухов хотел было поспорить с самим собой, но сытость оказалась сильнее. Алтухов отрыгнул, почувствовал облегчение и безмятежно задремал.

Проснулся Алтухов после полудня, совершенно разбитый и с горячей испариной на лице. Он долго лежал, не шевелясь, пытаясь отделить картины сна от недавних реальных событий.

Окончательно разбудил его громкий стук в дверь. Алтухов сел на диване, протер пальцами глаза и нахлобучил на голову шапку. После этого он поднялся и открыл дверь.

В комнату уверенно вошел участковый - огромного роста майор с клеенчатой папкой под мышкой, и при виде своего мучителя Алтухов невольно вздрогнул.

Участковый брезгливо потянул носом и грубо спросил:

- Ты хотя бы иногда проветриваешь свой хлев?

- Может, вначале поздороваетесь? - исподлобья глядя на него, проговорил Алтухов.

- А зачем я буду желать тебе здоровья? - с недоброй улыбкой спросил участковый. - Я желаю тебе одного, Алтухов. Я желаю заслать тебя, куда Макар телят не гонял. И я это сделаю. Даю тебе честное слово. - Говоря это, участковый крутил головой в поисках места, куда можно было бы сесть и разложить свою папку. - Опять у соседки крупу воровал, - сказал он, и тут же в дверном проеме образовалась благообразная старушка с седым пучечком на затылке.

- На прошлой неделе. На столе забыла. Кашу варила и забыла, - не глядя на Алтухова, жаловалась соседка. - А утром хватилась - половины банки нет. Ну сколько ж это можно-то? В прошлом месяце тоже. А у меня пенсия...

- Я сейчас, - вдруг сказал Алтухов, обращаясь к участковому. - Сейчас я табуретку принесу из кухни.

Он пошел прямо на старушку, та испуганно отступила в глубь прихожей, пропуская его на кухню, но Алтухов кинулся к входной двери и выскочил из квартиры.

В несколько секунд Алтухов скатился с третьего этажа, быстро завернул за дом и побежал к автобусной остановке. "Сволочь, - на бегу думал он. - Начальник! Хозяин!"

Вся одежда, которой располагал Алтухов, была на нем. Он не оставил в квартире ни вещей, ни денег. Единственное, чем ему пришлось пожертвовать, так это четырьмя опостылевшими стенами. Больше в эту комнату Алтухов не собирался возвращаться. Относительно своего будущего у него не было никаких планов. Не было их давно, так что эта последняя жертва не представляла для него какой-то особой ценности. Жизнь казалась Алтухову законченной, и его совсем не интересовало, где и в каком углу ему предстоит провести последние несколько дней или часов. Главным для Алтухова было сейчас то, что он ушел от унизительного разговора с представителем власти. Ему больше нечего было бояться. Он наконец получил полную свободу, вернув государству последнее, что у него было - жилье.

В магазине Алтухов взял на все деньги две бутылки самого дешевого портвейна и батон хлеба. Он распихал все это по карманам и поспешил в тот самый выселенный дом, куда приводил Нину. По дороге он подумал, что зря не купил телефонный жетон, вспомнил о нескольких монетках, которые у него остались и вслух проговорил:

- Ну и черт с ним.

В квартире нашлось все, что было нужно Алтухову: и диван, и старая эмалированная кружка, и даже столовый нож, видимо, брошенный хозяевами из-за устарелости дизайна.

Алтухов выложил хлеб на подоконник, открыл бутылку и выпил полкружки портвейна. Затем он побродил по квартире, разгребая ногами мусор, и, заметив среди бумаг дырокол, опустился на корточки, внимательно осмотрел находку, несколько раз нажал на рычаг и положил на место.

- Работает, - равнодушно констатировал Алтухов.