Андрей Рыжов – Тайм-трэк (страница 10)

– Август… В течение месяца Потребления Солнца мы будем в безопасности – надо бы как следует спрятаться и готовиться к зимовке.

Элз решительностью фанатичного полководца завоёвывал метры пространства, принуждая Фор семенить чуть позади отвлечённым ребёнком, зачерпывающим восприятия, цепляющимся за непознанное. Она процеживала сквозь пальцы бедность полевых цветов, разбегающихся разноликими крупинами, отвлекалась от цели, говорила.

– Я никогда не ощущала этой красоты, не чувствовала её в себе, хотя потребила сотни подобных мест в часы инфроматизации.

– Знание не рождает чувства. Оно способно к накоплению и производству себе подобного, но невзрывоопасно, чтобы перерождиться в эмоции.

Фор запиналась за кочки – Элз никогда не оступался в том, что он мог контролировать.

– Элз, мы вправду будем питаться дичью? – Фор по-прежнему была где-то позади.

– Да, – так говорили перед атакой превосходящими силами.

– Как романтично. Как мясо на углях на берегу горного озера, – сказала Фор вприпрыжку.

– Когда и мясо, и угли приходится добывать, романтика называется удовлетворением инстинкта. Понимание этого придёт с чувством голода, – тяжесть смыслов подавляла скачущие ассоциации.

– И любовь так будет называться?

– Любовь во все времена подобна только себе, чувству, хотя тоже приходится голодать, чтобы её понять.

Горизонтальное изобилие обрастало вертикальным, пока полностью им не сменилось, лишив взгляд перспективы и продолжения. Смешанный лес смешал их в себе миксером стволов, позволив им быть элементами себя – невидимой частью, не пользующей, не отнимающей, ничего не требующей взамен, даря им возможности жить.

– А-а-а-а-а, – Фор умела кричать – опасности не позавидуешь.

– Что ещё? – Элз был инертно резок в обороте.

– Она… Жужжала, потом замолкла, – лицо Фор было в слезах и руках.

– Ну, что я тебе говорил. Где? Жжет? – пришлось отнять руки от лица Фор и увидеть.

– Да, у-у-у-у-у. Кто это, Элз?

– Не более чем пчела или ей подобное. Нужно изъять жало и успокоиться.

Под левым глазом Фор тестом всходило красное вздутие, превосходя прежнюю красоту.

– Вот он, восход новой жизни!

Элз торжественно вынул чернеющий шип с белёсым эфесом брюшка, вознеся его в пределы детального обозрения.

– Не выживет.

– Элз!

– Фор! Пчёлы погибают, причиняя боль… Торжество справедливости.

– Дикость! Ненормальность какая-то! Что будет со мной? А!? Это же яд, яд! Сделай что-нибудь, Элз! Нужно срочно противоядие, – истерика Фор приближалась и угрожала здравому смыслу пояснением истин. Истерика – свойство всех женщин.

– У меня нет срочного. У меня нет вообще никаких лекарств, противоядий и знания медицины. Придется оставить как есть и не привлекать грязных рук. Организм сам справится, если не мешать ему.

Фор выстаивала между страхом неизвестности и ненавистью бессилия, взяв на себя безмолвную паузу, но движение стало необходимостью их жизни – разнообразие и концентрация кровососущих и прочих зевак-насекомых увеличивались, помимо потери терпения грозя потерей крови. Элз развил улыбку, сбивая воспаление отношений, и прежнюю скорость перемещения, не захватив только увядшей руки Фор, что, впрочем, было обосновано: лес от опушки густился мелкой порослью молодых деревьев и не желающих взрослеть кустарников, которые при попустительстве или усталости непостоянного внимания норовили сбивать настроение вмешательством в кожные и слизистые покровы перемещающихся. Вначале берёзовый, позже – с примесью елей и паутины, в низинах – мелко осиновый и извилисто ивовый, лес менялся, приспосабливался, эволюционировал, как прежние, бывшие до, люди, но не достиг пока предела.

«Достигнет ли?»

Предстояло подыскать место стоянки и ночлега, исключительно (у пользователей было единственное правильное место пользования – сотокомната) полагаясь на искаженный часами перехода, усталый эстетический ресурс, заложенный и взращенный годами неизбежной инфроматизации. Волевое отвлечение в себя запускало пульсирование файлов-картинок, когда-то перешедших через фильтр зрачков и не встречаемых с тех пор в воспоминаниях; давно переварившиеся в несвязные логикой призраки-образы, они нападали друг над друга наслоением, друг у друга отнимая содержание и краски. Элз отвлекся от времени, перебирая скопленное и сопоставляя его с реальностью, и пропустил уход Солнца и его световой свиты из дня.

– Темнеет, Элз, – напомнила о себе Фор капризностью усталой кокетки.

– Темнеет, Фор, – вспомнил о Фор Элз небрежным выдохом философа, моментом ранее подтвердившего непреодолимость страстей. – Остановимся здесь.

Случайность – лучший способ разрешения проблем со множеством неизвестных. Элз сбросил лук, колчан и рядом себя в сидячую форму-положение, указав безмолвно на поваленный, обитый зелёным бархатом мха ствол не узнанного им дерева, предлагая Фор прервать своё движение.

– Здесь будем.

– ???

– Есть, пить и спать.

Трава, куда погрузился Элз, было густа, буро-жёлтого, картофельного цвета, жесткой и скрытной, скрывая неприятные телу ветки, шишки и насекомых. Он откинулся на локти, зубами сломив наивность льнувшей к нему травинки, и стал её теребить в зубах в демонстративном довольствии, далее пробуя лежачее положение, смягчая запрокинутую при- том голову подложкой ладоней.

– Ты уверен, Элз? – неуверенно ерзая на сыроватом стволе и наблюдая уверенное перемещений муравьёв, среди которых намечалось деловое возбуждение. – Ты уверен, что стрел и двух бутылок воды хватит?

– А мы? Мы любим друг друга, а любовь не умеет смущаться внешним. Это наша первая ночь за пределами Города – ни в чём нельзя быть уверенным, – сказал Элз, выпрыскивая на язык последние капли влаги. – Вот и вода кончилась. Осталось надеяться на дождь и источники.

Элз вернул голову из запрокидывания, чтобы обратить себя лицом к Фор. В его возвращённом лице властвовала какая-то расслабленность уверенности, или даже осмелевшая наглость по отношению к обстоятельствам, не предусмотренная пользователем Глобальной компьютерной программы. Власть едва заметной интригой-усмешкой его захватила и закрепилась в губах, прямолинейным взглядом распространялась в дальнейшем.

– Фор, рассуди, мы же не смогли бы с собой обоз таскать. Рано или поздно вода, продукты и медикаменты исчерпались бы, как всё преходящее.

– Ну, хотя бы принтер какой на батарейках, – Фор болтала ногами, снизив взгляд в подножные области (жесты из Свода невербальных правил). – Может, есть инструкция по пользованию лесом?

– Есть там, откуда мы ушли. Ну, или должна быть – пользование чем-либо без инструкции запрещено. Я её не захватил. Сознательно и бесповоротно, – Элз резким движением возвысился, положив руки поверх Фор. – Доверься, подчинись. Без инструкций, без правил. Авантюра? Глупость? Самонадеянность? Да, да, да! – Элз не отпускал и взглядом, и телом. – Но время пришло. Оно не могло ждать и собиралось уйти. Я видел странствие дней – и это плохой признак.

Элз навёл на Фор фокус решительной паузы, лучом внимания проникая в области головы, где поражал очаги сомнения высокой энергией.

– Хорошо, я подчинюсь, только сделай меня счастливой, – Фор прильнула к свободной груди, смазав пятно контакта слезами. – Здесь, в Городе, на другой планете – я буду с тобой, для тебя. Милый, миленький, – она сняла заплаканное лицо с поверхности Элз и провела ладонью по уже ощутимой щетине. – Но мой желудок – не я – хочет пищи. Прости… Инстинкты… но ты же сам говорил, что мы будем ими жить, пользоваться.

– Я надеялся, ты забыла его в спешке переезда. Задвинь, прошу, это слово вместе с ящиком прошлого в тёмный шкаф памяти. Попробуем жить с обратной связью, принимая и отдавая. А голод – не инстинкт, это рефлекс. Он всегда сопровождает желание. По Тайм-Трэку время ужина – семь часов после полудня. Уже темнеет, но я попытаюсь, ради тебя.

Темнота полонила свет в своём наступлении по фронту видимости, обугливая прежде бывшие краски пейзажа, провозглашённого утром художником-Солнцем. Художник взялся яро и ярко, к полудню привстал и задумался, к вечеру сникнув, бросил всё произвольно, но обещался, краснея, завтра быть снова таким же.

Отступая второпях, свет рассредоточивался по окраинам горизонта угасавшей, дрожавшей каймой. На негативе неба, стесняясь маяка Луны, робкими всплесками проявлялись рыбы-звёзды, блестя чешуёй. Младенческим басом гукала сова, крыльями обивая с веток шуршание; обидчивые лягушки расправляли капилляры своих волынок, становясь четвёртой координатой пруду; внезапно и плавно множились звуки – пробуждался летний ночной лес, пугая откровением и зазывая неизвестностью.

Намечая свою территорию шагами и возгласами самца, Элз старался не покидать зону голосового обмена с центром в Фор. «Без света в дичь можно попасть только собой. Определённо, ночная охота – плохая идея, а плохие идеи лучше откладывать на утро». Элз отправлял думы в серую гущу окружающего, подмешивая в неё капли здравого смысла, пока не споткнулся о признак живого: упруго-мягкое и не желавшее подчиняться силе ноги нечто, в ощущениях проявлявшееся как спущенный волейбольный мяч, обмотанный колючей проволокой. «Ё-ё-ёж!»

Ёж был полон самомнения, иголок и страха и наполнял ими Элз. «Главное, вернуться не с пустыми руками».