Андрей Рудалёв – Время героя. Роман «Санькя» Захара Прилепина в контексте истории и культуры (страница 2)

По словам Довлатова, к писателям в Советском Союзе относятся так же, как к кинозвёздам и спортсменам в Штатах (можно сравнить с писательским положением в Америке «чуть ниже акробатов и чуть выше тюленей» в трактовке Стейнбека). Особый пиетет к тексту и слову на отечественной почве имеет тысячелетнюю историю. В советский период литератор приобрел ещё сановный статус и воспринимался в качестве государственного мужа. Собственно, это было в чём-то схожим с синодальным периодом в Церкви.

Отечественная литература генетически связана с древнерусской книжностью, которая, по преимуществу, имела церковный характер. В 20-м веке место религиозных стандартов заняли идеологические, литература была под гиперопекой государства, что имело как свои плюсы, так и известные минусы.

Так вот, всё это вместе взятое, полагал Сергей Довлатов, привело к тому, что «литература постепенно присваивала себе функции, вовсе для неё не характерные». Она становилась и религией, и философией, и эстетикой, в ней искали национальную идею. К этому её, по мнению литератора, подталкивала и литературная критика, которая эстетическую сторону текста уводила на второй план, а на первый ставила общественно-политическое звучание и соответствующую проблематику. Белинский наговорил и сориентировал на столетия вперёд.

Но дело тут не в сверхамбициях литератора или идейной заряженности критика, само отношение к слову в отечественной культуре принципиально иное, нежели на Западе. Оно всегда воспринималось сакральным, особым знаком, за которым высвечиваются громадные символические пласты.

В этом проявляются традиции православной экзегезы, которая рассматривала священные тексты с точки зрения трёх уровней: исторического, аллегорического и метафизического.

В отечественной традиции текст воспринимается медиатором на пути познания иной реальности. Отсюда и восприятие его с провиденциальной точки зрения.

Настоящая книга может рассказать о многом. Её явление в мир несёт в себе особый смысл, который также необходимо расшифровать. Павел Флоренский считал, что творчество затрагивает границу миров и направлено, в первую очередь, на раскрытие смысловой стороны явлений.

В этом нет никакой схоластики, наоборот, речь идёт о живом восприятии текста, который развёртывается и актуализируется в мире. Является не только отражением его, но и начинает на него влиять, как особая энергия, противостоящая любой детерминированности истории.

Есть убеждение, что появление той или иной книги закономерно и предобусловлено. Существует предшествующий ей эйдос.

Также речь идёт не просто об отражении действительности. Книга, приходя в мир, создает особую энергию, которая в том числе и влияет на происходящие процессы. Она как зерно, из которого в дальнейшем развивается и развёртывается наша реальность, через которое комментируется и расшифровывается.

«Словом преобразуется жизнь, и словом же жизнь усвояется духу» – опять же из Павла Флоренского. Он полагал, что художественное творчество является разновидностью «памяти будущего». Это своего рода «обратная перспектива» иконописи, когда Первообраз как будто входит в наш мир через посредство символического начертания-припоминания в образе.

«Наступление будущего показывает, что мы его “вспомнили”, что мы его узнали», – писал Флоренский.

Вот и получается, что художественное произведение производит особую связь времён, соединяя в одно целое, когда нет разделения на прошлое-настоящее-будущее, а все процессы представлены в своей полноте и запечатлены в образе.

В книге Эдуарда Лимонова «Анатомия героя» есть напутствие авторам газеты «Лимонка»: «Из официальных газет ничего не почерпнёшь, там всё о президенте, Черномырдине, Чубайсе, Алле Пугачёвой. А нам надо дать читателю реальный облик России. Кто же, как не мы, сделает это…».

Любопытно упоминание в этом ряду главных действующих лиц девяностых. Алла Пугачёва стала символом постсоветской массовой культуры и тогда была реальной властью, наряду с тем же Анатолием Чубайсом, который после начала спецоперации на Украине также уехал за пределы России.

Пугачёва – символизирует бесконечный культурный маскарад в перьях и блёстках. Чубайс – экономический.

Но не это главное, важен акцент на «реальном облике России». Отношение к тексту как к свидетельству о реальности.

Тут достаточно сложная история. Одно дело – прилизать и поставить неудобное за скобки, как у причислявших себя к победителям и стремящихся не омрачать завоевания молодой демократии. Показывать извечную русскую хтонь, которая становилась определённым оправданием происходящего и на которую можно свалить все свои неудачи.

С другой стороны, традиционный подход также не справлялся с задачей вскрыть реальность и показать перспективы её развития. К примеру, не совсем удавалось это Валентину Распутину, Василию Белову, Юрию Бондареву. Постарели, стали несовременны, были шокированы реальностью, задвинуты на маргинальную периферию? Хотя, возможно, причина лишь в том, что не нашли нужного ключа, не расшифровали код той самой «памяти будущего», не могли справиться с личным отторжением от всего происходящего. Тогда как у того же Эдуарда Лимонова, Александра Проханова получалось. Они вступали в диалог и спор с новой реальностью, являлись бойцами на передовой и не воспринимались в качестве анахронизмов.

Собственно, с того призыва к авторам «Лимонки» и начался «новый реализм» в литературе. В начале нулевых годов ряд молодых авторов, только ещё входящих в литературу, обратился к осмыслению происходящего здесь и сейчас. Они ухватили и советский период, и перестройку, но не были догматизированы. Не являлись бенефициарами новых реалий, не стремились заискивать перед ними, подыгрывать им.

Последнее советское поколение, последние комсомольцы, пионеры. Несущие знание об иной, альтернативной нынешней реальности, что позволяет сравнить, сопоставить.

Об этой поколенческой и мировоззренческой смене в своё время достаточно точно высказался Сергей Шаргунов, отмечавший, что постмодернисты девяностых «нараставшую постсоветскую явь воспринимали вчуже, это для них стало поводом для ядовитого смеха, и вместо человека зиял чёрный провал». Затем пришло другое поколение с новым взглядом и отношением, когда «вдруг оказалось, что вокруг – реальность, в которой можно жить, где есть свои драмы, психологические отношения. И тогда появляются новые люди, способные описать это. Они увидели присутствие света».

«Новые реалисты» пытались осмыслить постсоветскую реальность, понять логику произошедшего, собрать образ настоящего, в котором бы отсвечивала преемственность большого цивилизационного пути, и в то же время старались выявить и изобличить то уродливое, что не только стреножит Россию, но и превращает её в атавизм и ошибку.

Тогда к «новым реалистам» причисляли и Захара Прилепина, который как раз ещё в конце девяностых и начинал в качестве автора газеты «Лимонка». В поколение мы собрались в начале нулевых. В подмосковном пансионате «Липки» проходил ежегодный Форум молодых писателей. Каждый год там собирали по 150 авторов со всех регионов страны. Их пытались форматировать в либерально-прогрессивном ключе. Тогда это был главенствующий мейнстрим, слово «патриотизм» не произносилось в приличном обществе. Всю российскую науку, культуру, образование окормлял фонд Сороса. Погоду делала «Открытая Россия» Ходорковского. Но параллельно этому возникала и антитеза. Современное отечественное сопротивление.

Захар Прилепин очень быстро выделился. Объяснений этому много, но, в первую очередь, из-за того, что он сразу поставил себя в контекст отечественной культуры и этого контекста придерживался, и очень скоро мы все оказались внутри его книг. А сам Захар вырос в главного писателя современности.

В своё время много говорили и судачили, жонглируя вопросом: «где наши новые Толстые и Достоевские?», пытаясь доказать, что никто и близко не дотягивает. Теперь же совершенно очевидно, что книги Захара Прилепина будут символизировать наше время, как и шедевры отечественных классиков – своё.

Впрочем, это дело не столько почётное, сколько ответственное. Захар Прилепин стал фиксатором регенерации отечественной цивилизации после разлома и хаоса.

Закон «социальной регенерации» в свое время сформулировал отечественный мыслитель Александр Зиновьев. Основной тезис: Россия вернётся к чему-то схожему с советской системой, которая, по сути, наследовала и развила дореволюционную традицию.

Зиновьев говорил о едином историческом пути страны. Он либо продолжается, либо начинается беспутье: «если социальная система разрушена, но сохранился тот же человеческий материал и геополитические условия его существования, то новая система создаётся во многих отношениях близкой к разрушенной. И какие бы ни были умонастроения у созидателей новой российской системы – всё равно они делают нечто, близкое к советской системе».

Прилепинское эссе «К нам едет Пересвет» разве не об этом? Разве не о преодолении разорванности и возвращении большой тысячелетней истории?

Символично, что сборник его рассказов «Грех» стал главной книгой первого десятилетия нового века. В 2011 году Прилепин получил премию «Супернацбест», тогда за него проголосовали такие разные люди, как Эдуард Лимонов, Ирина Хакамада и прозаик Леонид Юзефович.