Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 96)

Выверт демонической цивилизации следователь исправляет одной фразой, которая возвращает нас к Рождеству, к той звезде, которая воссияла. Инерция греха и порока, вилки в груди исправляется. Начинается новый день, над многоэтажками «вставало белое солнце». Возможно, оно принесет обновление.

В демонизации капитализма Герман Садулаев не одинок. На другой стороне земного шара режиссер Майкл Мур в свое время снял фильм «Капитализм: история любви», где также настаивает на дьявольской сущности этого варианта общественного устройства.

Как, понимая всё это, не быть коммунистом? Естественным образом возникают вопросы: как здесь, в стране, пережившей величайший в мировой истории подъем достоинства человека, может быть капитализм, унижающий человека? Когда человек здесь гордый, преисполненный ощущением собственной ценности и значимости, не в плане личного индивидуализма, а в качестве существенной части целого. Когда он сбросил ветхие ризы и преобразился. Тот самый «красный человек», которым пугают нас и мир прогрессивные деятели. Как отвернулись от света миру, наследующего христианству и впали во тьму?

Как это возможно, чтобы здесь был Содом и Гоморра капитала? Почему разверзлось адовое пекло капитализма? Откуда этот серный смрад? Как возможно противное человеку свойство хищного стервятника, ведь капитализм – это не что иное, как современное язычество? Почему мир, устремленный к небу, превратился в сеть офисных клеток? Как он купился на обман? Как совершил новое грехопадение?

Новое время выдвинуло нового гегемона – менеджера среднего звена, ниже которого только адское пламя или адский холод, пишет Герман в «Таблетке». Этот гегемон уже подготовлен к тому, чтобы окончательно стать мумией, чипом в новом миропорядке. Вот настоящие демоны нашего мира, несущие торжество упрощения и профанации. Апостолы серости и усредненности.

Менеджер – проводник инфернального, последователь главного топ-менеджера, мечтающего подморозить мир: «Прежде всего, вдохновителем внедрения метода глубокой заморозки был сам сатана. Как известно, есть области ада, в которых стабильно поддерживается низкая температура. Сатана до сих пор хранит там плоды из Эдема, на всякий случай», – рассказывает автор историю фирмы, в которой работает герой «Таблетки». Фирма называется «Вел Траст»: «Vel – это начальные буквы имени Velzevul». Так «комсомольцы названием своего банка показали, в кого они верят на самом деле».

Наша «естественная среда обитания» – грех. Он совершается «умом и в уме, а в ад тащится душа, связанная веревками заблуждений», костюмами Губки Боба («Грех»). Офисный менеджер «вершит судьбы мира, олицетворяет целесообразность и претворяет в жизнь все законы экономики». Человек, который на время и по недоразумению стал Губкой Бобом. Таким его сделал капитализм, выхолостил живую настоящую суть и облепил тряпками иллюзий. Эти безликие менеджеры не управляют, а «устраивают весь этот мир, всю глобальную экономику». Эта усредненность, в которой главное костюм, «раскручивает прогресс, толкает человечество к долгожданной катастрофе». Виновником которой тоже будет он, инфернальный менеджер: «Все и так в его власти, и если он, миллионнорукий, согласованно нажмет клавиши delete на своих компьютерах, вселенная будет стерта». Воронка пустоты может привести к трагедии.

Герман – сосуд для идей, мыслей, футляр их. Пусть и далекий от совершенства – он сам об этом постоянно пишет. Но, что уж поделать, человек несовершенен, хотя и стремится к совершенству. Это его небо.

Приближение к совершенству – это как раз налаживание полного контакта, полного взаимопроникновения с идеей, футляром которой ты являешься. Когда каналы связи чисты и раскрыты.

Герман излучает идею, мысли. В этом смысле он близок к совершенству, к достижению гармонии – к полному взаимопроникновению с идеей, а значит, к реализации своего предназначения, своего пути.

В рассказе «Грех» он пишет: «Мы пришли в этот мир, чтобы исполнить. Все импровизации придуманы заранее. Не надо ничего менять. Надо играть. И если тебе досталась роль грешника, роль демона, Раваны – играй ее, самоотверженно, убедительно». В исполнении роли есть шанс на спасение, на раскрытие себя большего, чем ты кажешься сейчас: «Живое существо – оно как матрешка, только наоборот. И каждая следующая кукла больше той, в которой заключена. А самое великое – на самой большой глубине, в самом центре, внутри» («Смерть мерчендайзера»).

При всем этом человек многое растрачивает, искажает, отдаляется от Бога в мрак и холод ада. Предает себя настоящего, каким он был в детстве, когда мечтал, когда верил, когда имеет знание о настоящем. Изменяется он, и искажается мир, снег превращается в пепел. А всего-то необходимо скинуть костюм Губки Боба, перестать воспринимать себя мерчендайзером и покуситься на большее, чем ты есть сейчас. Иначе остается сокрушаться, проклинать и ненавидеть…

«Что же ты за человек, как ты просрал свою жизнь, как просрал ее детство? А скоро мы все умрем. Серый снег за окном падает как пепел», – пишет Герман в рассказе «Оставайтесь на батареях!» Схожие вопросы появляются и у Захара Прилепина в его сборнике рассказов «Семь жизней».

Это в детстве падающий снег воспринимается как волшебная сказка, дети радуются ему. Но потом с миром что-то происходит, и снег принимается за пепел – предзнаменование будущего конца. Чудо пропадает, оно замещается грязной кашей внизу: «Что же случилось с миром? Почему эта грязная каша под ногами, колючая мокрость за воротником, зябкая кожа и тусклый северный свет теперь называются так же – зима?»

Садулаевские книги будто нанизаны на общую нить. Они связаны друг с другом, цепляются одна за другую, вытекают одна из другой. В какой-то мере это и есть одна книга, в которой автор с разных сторон смотрит на современную ситуацию, пытается ее прочесть. В них – путь.

Возьмем рассказ «Жизнь на Капри», вошедший в садулаевский сборник «Зеркало Атмы». Как отметил в своем Фейсбуке писатель Леонид Юзефович, этот рассказ ему «пронзил душу». Это на самом деле пронзительный текст. Лирический, очень глубокий, очень садулаевский. В нем будто высвечивается кристаллическая решетка мироздания.

Кстати, любопытно, что рассказ написан по заказу. По крайней мере в сборнике он имеет пометку: «Рассказ написан в рамках проекта “Новые сказки об Италии – Русские сезоны на Капри”, разработанного ассоциацией “Премия Горького”».

Он о том, как «райский остров Капри повлиял на судьбы русской цивилизации».

С одной стороны – начало века. Горький. Ленин, скучающий за партией шахмат с социалистом Александром Богдановым. Как в метафизическом плане отразилась эта партия на истории страны, да и всей планеты? Шахматный «эффект бабочки».

С другой стороны – античная богиня, спустившаяся на землю и встретившая уже в наши дни мужчину, чтобы родить от него дочку. Пять дней, как вся жизнь, отсюда происходят рассуждения об относительности и главенстве времени, а также о единстве всего сущего, о самоорганизации систем. Учение тектологии того самого Богданова.

Если говорить про «заказ», то первые ассоциации с Капри – конечно же, Горький. Потом попалась фотография: Ленин, шахматы. А кто там третий? Некто Богданов. Остается «пробить» его, и дальше всё само собой выстраивается в целостную систему, начинает развертываться идея.

«Мне просто любопытно время, когда все грани между литературой, философией, жизнью, политикой, тюрьмой, каторгой, славой, ссылкой и безграничной властью были зыбкими и условными, когда имена испарялись и выпадали пеплом прозвищ и псевдонимов, а тюремные клички превращались в боевой клич и отливались в бронзе. Это было движение тектонических плит, кипение магмы, извержение вулкана: всё то, что сформировало наш теперешний социальный ландшафт. Теперь эти скалы стоят там, где стоят, и ничто не сдвинет их с места, пока не случится новая великая революция», – пишет Герман.

Он пытается заглянуть в это кипение магмы, в этот сдвиг плит через фотографию, сделанную в 1908 году. На нем можно увидеть будущее движение плит.

Горький и его разговоры о бедном и злом искусстве. А почему искусство должно быть непременно бедным и злым? Если вы так считаете, то художник просто обязан резать правду-матку и живописать «чернуху». Чего вы хотите, если его поселили в сыром подвале «ради правды жизни»? Горький же жил на Капри на вилле, его здесь «осыпали лепестками роз».

Герой рассказа, которого увлек снимок, приехал сюда ради Богданова, но встретил Наоми – ту самую женщину, с которой за пять дней прожил целую жизнь. Идеальную женщину, женщину-мечту, воплощенную идею женщины.

Шахматное противостояние перешло в политическое противоборство двух идей. И здесь Герман пишет, что «люди ничего не смыслят в борьбе идей». По его мнению, «идеи подобны вирусам», это «совершенно иная форма жизни, нежели человек». Человек – «футляр» для идеи. Такими футлярами могут быть и целые государства. Идея, как и вирус, никогда не умирает, «идея “живет” в человеке, идея использует человека для того, чтобы сохраниться и реплицироваться в как можно большее количество копий, а после без сожаления оставляет человека». Бытие идеи – «постоянная мутация».