Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 84)
В сауне Верховойский напарился до того, что ему в парилке явился старик, «поросший белым волосом», производивший впечатление брезгливости, как от «какого-то пахучего болотного гада». «Чертовщина» – так одним словом можно описать всё происходящее с героем, после того как он, не попрощавшись, покинул сауну. Он опоздал на поезд, на вокзале мерещился тот самый старик, потом были злоключения в купе и видение погибшего проводника, подарившего ему зажигалку. От Верховойского пахло «скотом, скотобойней», и он нес свой «смрад», пока не добрался до дома, где его ждали мать и беременная жена – «яблочная, ароматная». Пока не забрался под струю ледяной воды и не смыл с себя все последствия своего загула. До этого были «попутчики», с которыми прямой путь в «жаровню», а здесь – семья, здесь совсем другие ароматы.
В рассказе «Шесть сигарет и так далее» (сборник «Грех») герой-вышибала Захар возвращается с ночной смены, полной сутолоки и злости. Дома – жена, маленький ребенок. Захар идет в ванную и опускает руки в жесткую струю ледяной воды. Он «упрямо натирал мылом кисти», чтобы потом подойти к ребенку.
Вообще Прилепин традиционно с особой нежностью пишет о семье. Она у него синоним счастья. Его высказывания о семейных взаимоотношениях можно заносить в учебники счастливого брака: «Счастье женщины (и ее мужчины) состоит в том, что женщине безусловно известно о слабостях ее любимого, но она никогда не позволяет даже себе указать на них; и уж тем более – ему. Счастье мужчины (и его женщины) состоит в том, что он искренне убежден: бытийный выбор, сделанный им когда-то, явно превышал на тот момент его провидческие способности, интуиции и вообще умение рационально мыслить – однако он угадал; причем едва ли не единственный раз в жизни» («Ближний, дальний, ближний»).
Большая семья – это еще и «эстетическое удовольствие», писал он в эссе «Путешествие на воздушном шаре».
С особым интересом и трепетом он наблюдает и за детьми.
«Здравствуй, мой розовый, мой нежнейший, мой вечноспящий, мой молочный кулек, мои виноградные пальчики, моя волосатая спинка, мое мягкое темечко» – так писатель начал эссе «Три эпохи взросления».
Вот он смотрит за спящей старшей дочерью и понимает, что это именно та самая «нега», о которой писали поэты: «Всё ее, совсем еще юное тело, от мизинчика на ноге до мизинчика на руке, – являло собой торжество природы, чистоты, свежести и необычайного Господнего вдохновения». Или его сын, «похожий на неизвестных истории детей раса Тафари, на угандийских мальчишек, на малолетних рэперов Гарлема, на тонкоруких пиратов Сомали» («Ближний, дальний, ближний»). Здесь можно вспомнить, что про героя рассказа «Славчук» Прилепин писал, что тот «должен был родиться негром».
Семья, как и Родина, – главная рифма жизни. Это то, что дает человеку силу, что спасает. Так Верховойский в финале своих приключений приходит домой к матери и беременной жене. Герой рассказа «Рыбаки и космонавты» только начал свой путь отцовства. Включенный свет в машине, осветивший всю семью, спас от ночного злоключения на дороге в рассказе «Ближний, дальний, ближний».
Судьба мужчины идет от отца, крайне важен и момент его превращения в родителя. В рассказе «Рыбаки и космонавты» герой только начал свой путь отцовства. У него родился первый сын, и этот факт еще должен уложиться в голове: «Неужели мой пацан выбрал именно меня, перебираясь из своей обители сюда на ПМЖ? Пацан, ты ничего не попутал?»
Пока всё это укладывалось, новоиспеченный отец превратился в комичного персонажа. Встретил бывшего должника, повозил его в багажнике «шестеры», забрал долг, приоделся в костюм, прикупил всякой всячины для малыша, встретил старых знакомых, которые потащили отмечать. Наотмечался, уснул в кустах, проснулся совершенно голый с одной соской на шее. Нашел кусок покрышки, с ней и с соской двинул в город. В финале жена с новорожденным на руках серьезно сказала: «Смотри, малыш, это наш папа…Он будет заботиться о тебе». Папа вышел к сыну в старой простынке, которую выдали в полицейском участке, и с той же соской на шее. С ним тоже произошло какое-то перерождение.
«Он шел по жизни голый, так и умер голый», – говорит о своем герое Артеме Горяинове в одном из интервью сам автор. Мотив наготы постоянно присутствует в «Обители». Есть он и в «Семи жизнях». Герой рассказа «Попутчики» Верховойский в жаровне сауны с друзьями, а в финале под струей холодной воды дома. Герой рассказа «Рыбаки и космонавты», бредущий голым через весь город. Голый человек – когда он без каких-либо внешних наслоений, оттеняющих суть, когда из него можно что-либо лепить. Голый человек – одновременно и чистый, и близкий к пороку. Человек – голый, будто эмбрион с набором всех качеств, а дальше как повернется, как он их развернет, во что оденется. Это и есть человеческое домостроительство.
В «Семи жизнях» нашли свое отражение и трагические события в Новороссии. Фронтовой город, «прострелянный сотни раз, но не сдавшийся, похожий на Гавану», описывает он в рассказе «Эмигрант». Здесь же автор говорит о чувстве достоинства, которое присуще этому городу и его жителям: «Спокойный и только чуть сильнее нужного сжавший зубы мужчина несет откуда-то кисть подростка и бросает ее в черный мусорный пакет – бабушке с метлой в помощь».
Герой «Эмигранта», одноклассник Роберт, оказался на другой стороне. Устрашающего вида человек с наколкой в форме солнцеворота и с бритой головой со шрамами. В школе учился на вялые «тройки», был практически адъютантом у автора-рассказчика, заглядывал ему в глаза. И где он сейчас, не заблудился ли? Что за солнцеворот произошел в его голове? С другой стороны, молодцеватый офицер – командир взвода, воюющий недалеко от поселка Радость в рассказе «Семь жизней» и ставший практически отцом для своих бойцов.
В рассказе «Спички, табак и всё такое» Захар рассказал о своем товарище – нацболе Евгении Павленко, который 8 февраля 2015 года погиб под Дебальцево. Там он с позывным «Таймыр» воевал в бригаде «Призрак». Ему было 35: «Питерский нацбол со стажем, фигурант как минимум восьми уголовных дел по разнообразному злостному оппозиционному хулиганству, яростный “левак”, безусловный русский империалист, посему в государственных понятиях того времени – гулёбщик, негодяй. Читатель русской поэзии, Юнгера, Селина. “Путешествие на край ночи” было любимой его книжкой, я знал. Он был воцерковлен, соблюдал все посты, когда-то успел выучить французский язык и зарабатывал на жизнь, обучая французов, зачем-то приехавших в Питер, русскому».
Захар рассказывает, как Павленко приехал в Нижний, они вместе гуляли, выпивали. Говорили про скорую войну, о поэзии, об оружии.
Потом в каком-то кафе, на пике опьянения, в видении перед автором «появился бритый человек, кажется, почти пацан либо навек моложавый мужик, с таким знакомым располосованным затылком: он лежал навзничь на земле – куда упал, словно ныряя, но не смог уйти под воду, и остался с этой стороны тверди, убитый многочисленными минометными осколками, и один из осколков угодил в книжку на груди, которая его не спасла». В финале рассказа Павленко «сбросил свое знамя к Вечному огню».
Кстати, в этом же рассказе происходит встреча и с другим «мертвецом» – поэтом Борисом Рыжим. Улыбчивым парнем со шрамом на лице и в кепке, который «при определенных обстоятельствах опасен». Рыжий так же, как и Павленко, вооружившись поэзией, шел вперед. Позже он приснился босой и на табурете. Между Павленко и рыжим парнем со шрамом автор-рассказчик почувствовал себя «чужим, словно оказался в компании двух мертвецов». Это тоже один из возможных вариантов судьбы – встреча с Борисом Рыжим, с которым Прилепин никогда не общался, но который всегда где-то рядом, постоянно соприсутствует своими стихами.
Поэтому еще раз повторим: «Семь жизней» – книга о судьбе под микроскопом, ведь изучает ее автор постоянно. О «неслучившихся жизнях», о которых можно тосковать или «презирать вот эту несбывшуюся жизнь – первую, или вторую, или третью, или какую-нибудь еще – презирать, и радоваться всему тому, что не случилось с тобой, обошло стороной, сберегло тебя. Или не сберегло» («Семь жизней»). Автор становится актером, вживается в разные роли, примеряет к себе всевозможные судьбы. Пробует попасть в другого человека, погостить в его «незримом доме».
Так проходит смена ролей в рассказе «Семь жизней» от воина до священника. Развертываются человеческие судьбы, которые смотрят на себя в зеркало и задаются вопросом: «Здравствуй, ты кто?», «из чего ты, что у тебя, как ты всё это делаешь»? Вот тот же опустившийся преподаватель-алкоголик, отдавший «свою предыдущую судьбу» за так, потерявший облик, обрастающий «расползающейся изнутри плесенью». Автор совершает попытки распутать переплетения нитей судьбы. Пытается понять, в какой момент начинается фатальное, необратимое и личная воля уже ничего не значит, когда она превращается в тень. Когда судьба начинает карать.
В первом рассказе сборника «Шер аминь» Захар проигрывает два варианта судьбы после ухода отца в феврале. Этот зимний месяц обернулся сиротством (зима еще и символизирует растрату, потерю любви в рассказе «Зима»). Ушел отец, и девятилетний ребенок не смог его догнать. Убежавшего поймала бабушка, и он решил: «Поймали и поймали. Не судьба».