Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 75)

«В сторону недобытия» – в хаос, в ребус, в пазлы-детали конструктора, которые герой настырно пытается сложить, сидя на полу, потом сметает их в карманы и несется прочь в полубессознательном беге…

Текст Прилепина разнесен по противопоставлениям. Между ними пустота вариантов, трактовок, возможностей, смыслов, которые рано или поздно следует смести в совок и выбросить, чтобы накопить новую внутреннюю пыль. Этот каркас оппозиций повести выстроен уже в зачине: белое (белый свет, белая кожа, побелевшие руки) – черное (старуха, грязная река); свет (в который запускали) – темнота (куда выбросили); сушь («сухой белый свет») – вода (река); детство – старость; верх (забрался на дерево) – низ («ссыпался с дерева»); реальность, очевидность – мнимое (картина, книга, слова); воля (вырвался за пределы) – безволие (обезволивающая выдумка).

Эта структура, как матрица, стереокартинка, конструктор, в котором реальность может легко подвергнуться метаморфозе и стать иным. Поднявшись, ты можешь упасть. Восприятие, построенное на образах, стереотипах, сложенных из букв мнимых и в итоге бессмысленных слов, старуху в черном может легко трансформировать и сделать похожей на «Божьего сына на картине одного художника». Но это только подобие, как всё в этом мире – имитация.

Ирреальная черная старуха с руками почти что до земли, увиденная героем-ребенком на другом берегу грязной реки, становится мифологическим символом. В ней и вокруг нее – тайна, вопросы. Вопросом завершается и зачин книги. Любопытно, что в финале произведения герой, извалявшись в грязи (как персонаж «Птичьего гриппа» Шаргунова), приходит к другой бабке, которая встречает его вопросом: «С того света, что ли?» И после посылает его: «Иди в свою могилу».

Такая вот пародия, система подобий, обезьяна – одно из проявлений инфернального. Черная обезьяна, в которую легко может превратиться человек, ведь мы все потенциально – черные обезьяны. Чтобы ею стать, нужно просто потерять волю и перестать различать полюса оппозиций.

Вот поэтому-то у героя в книге и нет имени, он – пародия. Есенинский «черный человек», тень. Такой же тенью в финале стал и главный герой «Обители» Артем Горяинов.

Основной сюжет «Черной обезьяны» начинает раскручиваться с того момента, когда герой-журналист отправлен начальником в лабораторию за материалом. С современным Вергилием, проводником Милаевым, он спускается вниз в подобие тюрьмы, где в отдельных боксах за стеклом сидят террорист Радуев, потом женщина, убившая шестерых новорожденных детей, насильник, наемные убийцы и дети, которые более опасны, чем все предыдущие. Эти дети равнодушны ко всем людям, кроме себе подобных. Кстати, схожий по семантической наполненности образ детей есть в романе Андрея Рубанова «Хролофилия», в котором, как вестники конца привычного уклада жизни в Москве будущего, стали рождаться зеленые дети-растения, совершенно равнодушные ко всему, которым необходимы лишь вода и солнечный свет….

Когда ребенок из-за стекла в лаборатории посмотрел на героя, тот вдруг почувствовал «внезапный пот» под мышкой, пахнущий «моей жизнью». Между детьми и героем установилась связь. С этого момента в повести начинает нагнетаться атмосфера жары, удушья, постоянной жажды. Так постепенно развертывается существо человека, порвавшего нить, ставшего в положение «недобытия» и погрузившегося в липкую, потную субстанцию.

Схожий прием погружения в жару-преступления использовал Достоевский в романе «Преступление и наказание», который начинается «в начале июля, в чрезвычайно жаркое время». У Прилепина основное время действия – август: «Город был почти лишен кислорода, словно его накрыли подушкой, с целью, например, задушить. Август, август, откуда ж ты такой пропеченный и тяжкий, выпал, из какой преисподней».

С момента пойманного взгляда ребенка на всем протяжении повесть сопровождает атмосфера жары, удушья. Всё иссушено, всё раскалено. Уже ушло время, когда можно было что-то исправить. Достоевская «духота» тотальна, герою везде душно: на улице, в квартире, внутри себя: «на душе такая сухость, такая тоска, и подташнивает немного», «всюду было переслащенное огромное солнце», «лето в этом году сбежало из ада». От этой жары возникает ощущение хаоса, личной раздробленности. Внутренняя сущность героя расползается, как пальцы на ногах женщины-убийцы, которые в финале зеркально трансформировались в грязные пальцы героя, похожие в темноте на червей…

Но это не атмосфера преступления и даже не кипящая сковорода адского пекла. Это атмосфера «недо»: недобытия, недоростков, недочеловека… Сам герой – почти воплощение гоголевской формулы пошлости «ни то ни се», он будто в сомнамбулическом сне бессмысленно носится по вертикали и горизонтали текстового пространства.

Семантической парой жаре у Прилепина выступает водная субстанция: вода, дождь, грязь, пот, теплое пиво, слезы, сперма, кровь. Лужи, в одну из которых он упал после избиения у площади Трех вокзалов. Река, на другой берег которой надо переплыть, но и там может таиться смерть, как в случае с рыбаками, которых перебили таинственные «недоростки» перед штурмом города во вставной новелле.

Причем вода в романе всегда подвержена действию жары. Пиво нагревается, пот выпаривается. Это создает ощущение липкости. В повести дважды возникает фраза: «Как липко всё вокруг».

Проявление липкого, обволакивающего – грязь, болото, «непреходящее кислое болотное марево» – своеобразная инерция повседневности, средоточие пошлости, убивающей всё живое и производящее чувство «постыдной гадливости». В этом болоте теряешь сам себя. Выбраться можно только благодаря детям, «по тропкам оставляемым ими… там, где они светлыми пяточками натоптали…». Герой же и здесь сжигает мосты: практически предает своих детей, лишая себя надежды на спасение.

Атмосферу гадливой липкости добавляет еще и секс, через него также происходит растрата внутренней сущности героя, которая будто вытапливается из него. Герой изменяет супруге, ищет блуд. Вокзальная проститутка привлекает его тем, что похожа на жену. Он ищет подобия, обезьян. В метро познакомился с Алькой, которая стала его любовницей. Не будет большой натяжкой сказать, что в нее у Прилепина трансформировалась святая блудница Соня Мармеладова. Показательно, что они познакомились на эскалаторе: один поднимался, другая спускалась, а когда он повернулся, чтобы посмотреть, показала язык. Собезьянничала. Алька – пародия. Она не спасает героя, не вытаскивает его из той воронки, скважины, в которую он погружается. Они идут разными путями: вверх-вниз. Она лишь помогает герою соскальзывать еще глубже.

«Нескладеха» Алька – существо из недобытия, зеркало мира подмен, где вместо любви покупаешься на пустую страсть. Как в чайнике у нее никогда не было воды, так и отношения с ней не спасают героя, а еще более расшатывают, растрачивают его сущность.

Важное место в повести занимает «одноклассник», «родственник» главного героя – большой человек во власти Велемир Шаров, к которому в юношеском возрасте пристало прозвище «Вэл». Он своеобразный теневой герой «Черной обезьяны». В нем, безусловно, угадывается главный государственный идеолог нулевых и дальний родственник Прилепина Владислав Сурков.

Поступками Шарова «движет близкая к идеальной целесообразность». Эта целесообразность заточена на то, чтобы «с имеющимися средствами и с наличным человеческим материалом» добиться «наилучшего результата». Качество материала может быть любым, даже «чудовищным», но это никак не влияет на результат. Нет никакой разницы, псих ли тот или министр, торгует ли он человеческими органами или сбивает насмерть людей. Это не аномалии, а общие симптомы мировой пандемии.

Шаров у Прилепина – персонификация высшей целесообразности, которая силится сорганизовать недобытие. Недаром он пользуется исключительно наличным человеческим материалом, который невозможно исправить, невозможно спасти, трансформировать во что-то лучшее. Вот поэтому в книге и появляется признак «недоростков», которые одновременно являются плодом воображения героя и конструкцией Шарова.

По большому счету Шаров недалеко ушел от чиновника-философа Безлетова из романа «Санькя». Тот заявлял: «Здесь нет ничего, что могло бы устраивать. Здесь пустое место. Здесь даже почвы нет… И государства нет». Только он говорил, что людям надо дать дожить «спокойно по их углам», потому как «народ… невменяем», а основной тезис Шарова – «ломать». Собственно «пустое место» Безлетова это и есть «недобытие» героя «Черной обезьяны». Философия безлетовского нигилизма сменяется целесообразным прагматизмом. Воспринимая реальный мир как пустоту, большой государственный человек попросту играет с ним, собирает конструктор, замысливает книгу. В чем-то схожую книгу на Соловках пишет начальник лагеря Федор Эйхманис («Обитель»).

Мир «Черной обезьяны» в какой-то мере – это книга, которую хотел написать Шаров. Эксперимент над человеком с привкусом шаровской высшей целесообразности. Герой, сам того не ведая, погружается в чужой лабораторный эксперимент, становится подопытным. Недобытие героя – «книга о человеке», которую Шаров проецировал в реальность.

Пустыня недобытия «Черной обезьяны» наполнена «недоростками», которые появляются то там, то тут, одновременно являясь чем-то фантомным, подобным мамлеевским и елизаровским человеко-чудовищам. Как отметил сам Прилепин в одном интервью, это дети, «изуродованные аморальностью мира». Ростки обыденности, ее «недо». «Потаенная мечта героя “Черной обезьяны” – в том, чтобы они пришли и уничтожили его самого» (http://www.izvestia.ru/person/article3154897). В этом уничтожении – спасение от себя, своей внутренней черноты и внешней липкости. К слову сказать, так же самоубийственно ведет себя и тот же Артем Горяинов из «Обители»…