Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 74)

Захару приходится ругаться. И его можно понять. К примеру, в колонке «Давайте жить розно» он пишет, что «никакой дружбы больше не будет».

На сайте «Русская планета» он опубликовал колонку «Квиты» с предложением «давайте поругаемся». Повод: фильм режиссера Александра Прошкина «Райские кущи», который «о стране, полной нелюдей и стукачей, – речь там, естественно, шла о Советском Союзе послевоенного времени». Захар пишет про «нарочитую мстительность к советской эпохе». Свою статью он завершает так: «Пока вы внутри “советского” жили, уважаемый режиссер, фильмы у вас были в тысячу раз лучше. Вы тогда несколько раз были великим режиссером. А сейчас вы невесть кто.

Извините, конечно, что я не испытываю должного уважения к вашим сединам.

Вы же не испытываете никакого уважения к столетию, откуда я родом, где родились и прожили свою честную и вовсе не рабскую жизнь мои деды и бабушки.

Так что – квиты».

Тенденциозность душит талант, комплексы убивают творчество.

Прилепин воинственен, когда речь идет о безусловных ценностных категориях, таких как род, семья, Родина, вера. Эмоции Захара понятны. Он хорошо помнит то время, когда всё это было оболгано и растоптано, поэтому его долг сейчас – защищать. Причем всеми доступными способами, в том числе и с оружием в руках.

Это тоже традиционная отечественная поведенческая модель, ведь ее составляли далеко не только нестяжатели-молитвенники. В его страстных речах – дух православного подвижника, ратующего вовсе не за рознь, а ведущего жесткую полемику с языческим зловерием, с искажениями и ересями, идолами восприятия, облученными кривдой.

Это страстный полемический и воинственный дух государственника Иосифа Волоцкого. Как и он, Прилепин обличает ереси и пишет публицистикой своего «Просветителя». Преподобный Иосиф писал, что не принимает покаяние еретиков и отступников, обреченных на смерть, в силу их неискренности. О грехах следует «сказать прежде, не дожидаясь обличающего и осуждающего». Разве это не про то, что «дружбы больше не будет»?

Тот же Иосиф Волоцкий приводил свидетельство Иоанна Златоуста о том, что «не следует или ненавидеть какого-либо человека или творить ему зло, даже если это нечестивый или еретик, – до тех пор, пока мы не получаем от него душевного вреда». Прилепин видит этот вред, говорит о нем. Это уже не «калечинка», а идолы-истуканы, которых следует сбросить в Днепр, куда их и послал в свое время равноапостольный князь Владимир. Следует преодолеть инерцию контртрадиции, говорить не о розни, а о крепости.

Или вот тот же преподобный Иосиф Волоцкий в тринадцатом слове «Просветителя» набросился на новгородских еретиков и, ссылаясь на Иоанна Златоуста, пишет: «Когда же увидим, что неверные и еретики хотят прельстить православных, тогда подобает не только ненавидеть их или осуждать, но и проклинать, и наносить им раны, освящая тем свою руку».

Здесь уже действует принцип не подставить другую щеку, а «если же придется и побить его, не отвращайся – ударь его по щеке, сокруши его уста, освяти руку свою раной». Это о хулящих Сына Божьего. У Прилепина подобная логика включается в отношении возводящих хулу на Родину, народ, семью. В отношении их следует не подставление другой щеки, не прощение, а жесткая ответная реакция, потому как не пресеченное вовремя предательство будет нести еще больший вред.

Далее преподобный, транслируя Златоуста, продолжает: «Умоляю не объединяться с ними ни в пище, ни в питье, ни в дружбе, ни в любви, ибо поступающий так отчуждает себя от Христовой Церкви. Если кто-либо и проводит житие ангельское, но соединяется с еретиками узами дружбы или любви – он чужой для Владыки Христа». Собственно, этому следует и Прилепин, говоря, что «никакой дружбы больше не будет». По сути, сейчас он выполняет функцию православного проповедника, ведущего непримиримый диспут с разного рода ересиархами. И брань эта бескомпромиссна, потому что он чувствует ответственность, и его слова не просто досужая риторика. Только речь у него идет не об основах веры, не о защите Православия от искажения, а об основах отечественной культуры, русской жизни и государственности, хрупкость которых при нынешних вызовах он ощущает.

В книге «Не чужая смута» Захар пишет о необходимости закрыть тему раскола по линии патриоты – либералы: «Никакого раскола нет. Мы вообще живем в разных мирах, числимся по разным ведомствам и в гости друг к другу не стремимся».

«Нам больше нечего обсуждать», – формулирует он развод в той же «Не чужой смуте». Эта книга о надежде, которая возникла после десятилетий потери почвы. И с теми, у кого эта надежда пропала, он не собирается ничего обсуждать, говоря про две расы, которые «иной крови. Разного состава».

Формулировка о коренном и принципиальном различии – это не манифестация вражды.

Хотя вот, оказывается, были и другие ожидания. Что он всех примирит, слепит этакого Тяни-толкая или Франкенштейна, в котором бы вполне уживался патриот с либералом и не возникало бы никаких ментальных особенностей психики.

«Ну да, мне, например, хотелось думать лет пять назад, что мой добрый приятель Захар Прилепин, – это человек-мост, один из тех, кто соединяет собою такие взаимно непримиримые, но такие зеркально схожие, такие живущие на разрыв, но такие нерасчленимые, сиамские берега – берега русских „либералов“ и „патриотов“; а Прилепин с тех пор не только выбрал свой берег из двух, но и многое сделал для того, чтобы берега эти отодвинулись друг от друга на максимальное расстояние», – пишет Александр Гаррос в своей книге «Непереводимая игра слов». Наверное, Саша Тишин должен был и дальше выслушивать рассуждения Безлетова, с чем-то примириться, где-то поддакнуть. Смотришь, и Безлетов воспринимал бы его по-другому, за равного. Но всегда возникает момент, когда надо выбирать, и если не делаешь выбор, то предаешь.

Захар не сеет рознь, он стоит на защите. Это принципиальная разница. Он не дает слабины, не дезертирует.

Символическая модель изнанки души

В 2013 году в Армавире во время Кожиновской конференции, отвечая на вопросы, Захар сказал, что «писатель, когда занимается литературой, он всегда выступает на сопредельные территории, он всегда ходит по кромке, прошу прощения за патетику, ада, когда языки бесовские тебе лижут пятки». Вспоминая Есенина, он говорил про «путь художника, который для того, чтобы понять, что есть свет, проводит над собой опыты, находящиеся за пределами нашего понимания духовности, религиозности или нравственности».

Такой путь в сопредельное в полной мере показывает его книга «Черная обезьяна». Роман и начинается с фразы «Когда я потерялся…».

«Черная обезьяна» – символико-аллегорическая модель, близкая к описанию сна, видения, галлюцинации. О ней можно говорить как о символическом произведении, символическо-реалистическом. Через символы сопредельное прорывается в реальность.

Основная особенность этой модели состоит в том, что здесь всё отражается во всем. В то же время плоть текста сбита на противопоставлениях, которые не случайны и при желании вычленяемы в любом художественном произведении. Образная антиномичность у Прилепина имеет структурирующее значение как для семантики, так и для архитектоники текста, является его каркасом.

Здесь Захар реализовал ту перспективную формулу прозы, которую Герман Садулаев наметил в своем концептуальном интервью «Когда царя ведут на гильотину»: «Социальная, метафизическая, классическая, мужская» (http://www.odnako.org/magazine/material/show_8980). Только метафизика Прилепина по большей части не трансцендентна – она посюсторонняя, социальная, экзистенциальная. Вся сквозная история с таинственными «недоростками» при всей ее загадочности не является чем-то мистическим. Она – следствие атавизма, греха общества, вывернутая наизнанку душа героя.

Уже вводная главка повести крайне важна для ее понимания. Захар рассыпал здесь символы, сигналы, которые будут проявляться и раскрываться на всем протяжении книги.

Роман начинается с практически дантовского погружения в круги ада: «Когда я потерялся…». Эта потерянность начинается с самого детства, когда герой еще едва умеет ходить и прогрессирует с момента задавания вопросов: когда? зачем? Отсюда и проистекает внутренняя двойственность: одна его часть едва идет по жизни, плутает; другая – пытается по мере сил осмыслить, увидеть цельную картину этого движения, ответить на вопрос «кто я?». Подобные разные варианты судьбы Прилепин после пытается представить в книге «Семь жизней».

Вопросы прорывают детерминированность, путь, нить жизни, по мере развертывания которой убываешь и ты. Организуется эксперимент разрыва нити, выхода «за пределы себя». Герой ребенком смотрит со стороны, с дерева. Увидев необычное – старуху в черном, – падает, но не расшибается, не убивается, не входит в пространство смерти-небытия. Он попадает «в сторону недобытия, где всё объяснят».

Вера во «всё объяснят», как выясняется, более чем наивна. На самом деле никакого объяснения нет и по большому счету быть не может. Вместо этого – версии, разные варианты, истории, вопросы – детали конструктора, из которого ты в силах смастерить разные фигурки, но едва ли сможешь сказать, какая из них первоначальна и для какой они все предназначены.