Андрей Рудалёв – Четыре выстрела: Писатели нового тысячелетия (страница 102)

В Фейсбуке я оставил запись, в которой попытался сформулировать главное послание книги: «Чтобы понять что-то о современных российских реалиях победившего капитализма, об актуальной политике, достаточно прочесть роман Германа Садулаева “Шалинский рейд”.

Он о кровавом и чудовищном жертвоприношении, которое ритуально совершалось ради установления нового капиталистического культа на территории советской Империи, ради новых реалий, в которых мы пребываем.

Критики прошли мимо главного послания этой книги.

Она о том, как производилась тотальная зачистка островков Советского Союза, каковым была та же Чечня, чтобы повязать все прочие народы и территории бывшей Империи кровью и грехом.

Верховенские и ставрогины, бесы устраивали новый мир, уничтожая советского человека, погружая его из мира, взыскующего справедливости в мир крови. Мародеры делили не только экономику большой страны, но и расщепляли народы, чтобы их поработить.

Герман использует образ несущегося снежного шара. Ком несется. Им движет лишь инерция и сила тяжести. Он не знает ничего о цели, летит в будущее, о котором ничего не знает, и грозится всё там разнести вместе с собой».

Взгляд наблюдателя в книге постоянно меняется. Герои-наблюдатели действительно «зашиты один в другом». Проявляются и сны, галлюцинации, эффекты ложной памяти, отсылки к книге «Я – чеченец!», двойничество автора. Всё это по принципу «налипания», ведь, как пишет автор-рассказчик-наблюдатель: «Мне трудно концентрироваться, трудно сохранять последовательность в своем рассказе и рассуждениях». Потому как последовательности никакой нет.

Он объяснял, что пытался найти «точку, из которой видна реальность. Какую-то вынесенную за пределы моего существа точку, с которой и я сам был бы виден как объект» (http://www.golos-ameriki.ru/a/interview-sadulayev-2010-10-27-105915128/189800.html).

Авторская позиция не только наблюдателя, но и личного присутствия. Он в то же время находится в самом событии, проживает его, не может ласточкой взлететь над ним. «Был там, снизу» без возможности улететь, когда тебя несет общим потоком, в нем ты мало что можешь сделать, не в состоянии что-либо ему противопоставить.

Различные авторские позиции мотивированы тем, что ответы на вопросы и причинно-следственные связи не находятся в жизни и судьбе конкретного человека или отдельного села. Объяснения могут быть найдены даже не в судьбах всей Чечни. За ответами следует идти «дальше, к судьбе Империи, СССР». Такова воронка истории.

Проблема в том, что и во всех произошедших событиях нет логики. Их образ – это катящийся снежный шар, «подминающий снег и налепляющий его на себя вместе с поломанными веточками и прошлогодней травой, с мелкими камушками и мусором». Происходило «не сцепление, а налипание событий. Налипание, налипание, налипание. До критической массы. И потом – срыв, обвал, как сходит в горах ледник или сель». Собственно, под этот образ подходит вся современная политика России, оторвавшая связи с империей, с ее социалистическим укладом. За многими событиями нет причинно-следственных связей, в лишь «эмоция» несущегося и тяжелеющего шара.

Этот снежный шар – отличный историософский образ, который многое объясняет в современной нашей жизни. Есть в нем что-то общее с формулой Романа Сенчина «сегодня как завтра»… Снежный шар катится, но рано или поздно он превратится в сугроб. Именно тот, что появляется в финале одноименного рассказа Сенчина. Что он собой сокрыл, что похоронил?.. В том числе и будущее.

О налипании времени, которое становится «пластилиновым», Герман пишет и в романе «Иван Ауслендер»: «Время стало походить на пластилиновую массу, на мокрый снег, оно не шло поступательно, поступью не шагало, а налипало. Дни налипали один на другой, превращаясь в недели, недели налипали в месяцы, месяцы в годы и годы тоже налипали, без сознания и границ». Только в этом романе налипание образует не снежный ком, а наледь на крышах, которая «растет невидимо, но в одну секунду, не выдержав собственной тяжести, срывается, чтобы пробить бомбой крышу припаркованного внизу автомобиля, дорогого, но старого, от которого отказались страховщики. Каково же будет отчаяние хозяина, когда увидит свершившуюся катастрофу!»

Это время представляет собой слипшуюся массу – промежуток между таянием и падением: «Где-то в этом пластилиновом времени случилось обретение Крыма, война за Донбасс, 24 каспийских ракеты в Сирию, и что-то еще, другое. Что-то раньше, что-то позже, теперь не понять, потому что всё слиплось» («Иван Ауслендер»). Отметим, что время это удалено от событий, описанных в «Шалинском рейде», но его принцип налипания остается прежним.

«В колесе моего времени нет спиц. Просто тяжелый литой диск», – писал он ранее в книге «Я – чеченец!». О колесе истории, которое «нас задело заживо», говорил Мезерницкий владычке Иоанну в романе Прилепина «Обитель».

Чечня в «Шалинском рейде» представлена как «небесный» Советский Союз, к которому были «приписаны души жителей Чечни». Это был последний оплот СССР, с падением которого и Союз окончательно перестал существовать: «На территории Чечни под вывеской “Ичкерия”, под предлогом национального сепаратизма, в зеленых одеяниях “ислама” и “шариата”, сохранялся кусочек Советского Союза, последний осколок Советской власти, островок социализма, СССР. Чеченская Советская Социалистическая республика». Отчего критик Мартын Ганин, которого пугает всё советское, заявил, что роман необходимо рассматривать как «советскую» литературу и даже «колониальную».

Герман пишет, что в Чечне до конца девяностых существовала «социалистическая экономика» и даже вынужденный «военный коммунизм». Да и шариат, который там насаждался в перерыве между двумя войнами, был скорее тягой к социализму.

Вот один из персонажей, молодой парень Муса, формулирует свое понимание «шариата»: «Это когда нет богатых и бедных, когда помогают больным, вдовам и сиротам, когда награждают и наказывают по справедливости, а не за деньги, когда нет пьяниц и наркоманов, нет бездельников, все работают и торгуют честно, никто не наживается на беде другого, когда правят самые достойные и мудрые, когда закон и порядок, нравственность и взаимопомощь». Далее Муса приписывает шариату ленинский лозунг «от каждого по способностям – каждому по труду».

По словам Германа, народ республики «неосознанно стремился сохранить себя как часть СССР, как социалистическое государство», поэтому и пошло отторжение от России – «страны-предателя, ренегата социализма и империи. Страны победившего капитализма, социал-дарвинизма, неолиберализма. Сатанизма». Схожие мысли были озвучены и в его первой книге «Я – чеченец!», но в «Шалинском рейде» они окончательно оформились.

Мало того, тогда повсеместно шла война с остатками Империи, ее уничтожали, зачищали ее островки: «война идет везде». При этом «Россия без боя и видимого сожаления отпустила от себя все республики Союза. Отдала территории, которые завоевывала и осваивала веками», бросила миллионы русских людей на этих территориях.

«Крохотный кусочек» СССР приговорили к уничтожению, «потому что больше всего они ненавидели СССР. Дьявол ненавидит СССР». А дьявол, как мы помним, сокрыт в капитализме.

«По заданной программе численность населения бывшей Страны Советов следовало уменьшить. А оставшихся в живых поработить», – пишет Садулаев. Так приходили новые реалии. Причем до сих пор многие говорят о необходимости если не уничтожения «красного человека», то его естественного исхода.

Чечня – «небесный СССР». Отсюда и возникают периодически в романе параллели с Великой Отечественной войной со своими «сталинградами» и карателями. А также ассоциации с бунтами Разина и Пугачева. Если последний вождь крестьянской войны выдавал себя за самодержца, то в Чечне такого самозванчества не было, там была прямая генеалогическая связь с Империей. Ее окраины ощущали сильные фантомные боли после распада.

В интервью Владимиру Бондаренко Садулаев также проговаривает эту мысль, проводя параллели с Древним Римом: «Те варвары, которые штурмовали Рим, – они мстили римлянам за предательство имперской идеи. За предательство их империи». Там же он сказал про «окраинных варваров», готовых «защищать и возрождать Советский Союз».

В то же время вторая чеченская кампания была необходима современной России, разорвавшей связи с Империей для подъема ее нового национального самосознания, для новой мифологии. Герман пишет: «Убийством десятков тысяч людей разных национальностей в Чечне оплачен современный нам реальный – хоть и несколько искусственный, заметно инспирированный, но – подъем русского национального самосознания, без которого не выжила бы Россия».

«Интересный реальный факт. Во время первой чеченской войны и с той, и с другой стороны танки шли под красными знаменами. И с лозунгами «За СССР!» Безусловно, люди в большинстве своем не хотели разрушения Советского Союза. Оно сыграло на руку только узкому кругу национальных элит, которые и приватизировали все ресурсы своих территорий», – отметил он в разговоре с редактором газеты «День литературы».

Чечня – это особый акт жертвоприношения, заклания жертвы ради нового мира. Инерция «налипаний» событий – это «цепь чудовищных жертвоприношений, ритуального убийства и самоубийства чеченского народа». Цепь предательств. Через это жертвоприношение шло и истребление и зачистка от советского человека в России. Новую Россию повязали этой кровью, она в заложниках у нее.