Андрей Романов – Художник с того света (страница 3)

Есть еще одно: на протяжении всей жизни кто-то диктует мне что делать, говорит куда идти, как поступать, подсказывает правильные ответы. Как и все, я принимаю этот голос за свои мысли. Но что если это не так, что если мы простые пешки в чьей-то игре? Какой-то невидимый кукловод по ниточкам привел Славу к безумному художнику, другой рукой подвел меня и замыслил жуткую сцену на свою потеху. И еще неизвестно, что за мысли вложил он в голову моего гостя. Что если жертва во всей этой ситуации именно я? Что если Слава – исполнитель, не ведающий этого? Это и есть весомый аргумент, чтоб отказаться от задуманного.

      «Эй вы! Кукловоды! Игроки в компьютерные игры! Я отказываюсь от задуманного не мной. Что скажете? Я вам не марионетка. Славик, в общем, хороший человек, добрый. Может, и бесполезный для общества, но таких полно. Не будет вам сегодня развлечений, расходитесь», – мысленно прокричал я в пустоту в надежде, что буду услышан.

Меж тем вечер продолжался, количество пустых бутылок под столом заметно увеличилось. Я смотрел на собутыльника отсутствующим взглядом и думал, как бы его поскорей выпроводить. На душе больше не было груза от преступных мыслей.

Слава, в свою очередь, заметно разошелся. Панибратски хлопая меня по плечу, он критиковал всех, о ком шла речь, кроме самого себя, конечно.

– А ты женат, разведен? – не закончив свой рассказ, спросил гость.

Этот вопрос вернул меня за стол.

– Жил гражданским браком, разошлись чуть больше года назад.

– Она чё, к другому ушла?

– Нет. Просто бросила.

– А чё так?

– Я, как бы это проще сказать, перестал развиваться.

– А-а-а, все понятно, денег не хватало. Это, брат, у всех так, не ты один на эти грабли нарвался.

Вопрос о моей бывшей поднял со дна души старую боль. Слава, наоборот, становился все более шумным и веселым.

– Ты чё это, Макс, скис из-за бабы? Забей на неё. Все они суки, им только одного и надо! Жена всё шубу просила два года, всю душу изъела. Ладно, купили ей шубу, так через месяц опять плохой, потому что машину захотела. Давай еще по одной! За нас, хороших, за них, неверных!

Выпив до дна полный стакан крепленого, я совсем помрачнел.

– Ну ты что таким хмурым стал, а? – не унимался Славик.

– Из-за, как ты говоришь, «суки» я такой стал, – ответил я тихо.

– Ладно, шут с ней, забудь! – сказав это, он махнул рукой и опрокинул солянку. Соль просыпалась на стол и пол.

– Плохая примета, – не глядя на своего гостя, сказал я.

– Да ерунда всё это, Макс! Я в эти приметы не особо верю!

Мрачно улыбаясь и глядя на белые крупицы, покрывающие грязный стол, я ответил:

– А я верю.

Вихрь из обрывков прошлой жизни набирал силу, в голове засвистело, сдавило виски. Вспомнилось, как я опоздал на наше первое свидание, как она даже не смогла обидеться, так была счастлива. Мы стояли у «Тверской», обнявшись, под Александром Сергеевичем, десятилетиями наблюдавшим, как рождается счастье. Кадры счастливой жизни двух искренне любящих сменялись с бешеной скоростью, боль от этой потери сверлами проникала в душу.

Сквозь толстую оболочку мыслей послышался оклик Славика:

– Эй, Максим, ты что-то совсем потух, давай ещё бахнем?

– Да-да, сейчас!

Я встал с табуретки и прошелся по комнате, потом подошел к столу, взял большой охотничий нож, служащий мне кухонным, и со всей силы ударил сидящего гостя в живот. Испуг и неожиданность отразились в секунду на его лице. Еще не понимая, что произошло, Слава встал со стула, зацепив старый магнитофон, и пошел в мою сторону, как бы извиняясь за разбитый Sharp. В голове у меня больше не было мыслей, только шум и еле слышный звук от пронзающего плоть ножа. Следующие шесть точных ударов в живот навсегда изменили судьбу моего гостя. Пошатываясь, он зажал руками раны и, теряя равновесие, попятился назад, затем, опершись спиной о стену, сполз на пол и прикрыл глаза. Дыхание его стало частым, а на лбу выступила блестящая испарина.

Этот человек пару часов назад решил сходить в магазин, купить продукты и облегчить своё существование бутылочкой пива. Он шел, радуясь теплому солнечному дню и чистому лесному воздуху. А сейчас, возможно, так и не осознав, что произошло, тихо умирает в моей гостиной. Его больше не увидят ни дети, ни бывшая жена, заказчик расстроится, что работник получил аванс и ушел. Почему он решил идти в магазин в то время? Не знаю, но те, кто дергают за веревочки, все же добились своего.

Не отрывая взгляда от умирающего, я достал пакет с травой, трясущимися руками насыпал содержимое в трубку и вмиг выкурил, затем повторил еще раз, пока тело не расслабило до состояния пластилина. Выдавив на палитру краски, поправив холст, я сел напротив Славы и спокойно, вдумчиво изучил его позу, одежду, испарину на лбу и начинающуюся агонию.

Через минуту первые мазки легли на белоснежный холст, через две моё сердце билось, словно мотор распаленного гоночного автомобиля, через три комната поменяла свой цвет, а свет от обычной лампочки стал желтым и каким-то незнакомым. Все было расплывчатым и четким, двигалось и останавливалось во времени и пространстве. Откуда-то из глубины комнаты послышался голос, мне стало страшно, я задул свечу и тут же понял, что свечей никогда не было в доме. Свет от лампы бил в глаза, роговицы больше не было, – я ослеп, но видел. Палитры не было, я макал кисти в цвета Славы: цвет кожи, цвет волос и в этот прекрасный цвет, красный. Как ярко он сочился из него! Словно река наполняет иссушенное озеро, так и этот цвет наполнял холст.

Глава 3. Уборка

Тяжелое пробуждение. Я надеялся, что случившееся – очередной кошмар, действо, развернувшееся лишь в моей голове. Но реквизит для страшной сцены никуда не делся. Два актера продолжали играть свои роли, одна из которых была последней.

В комнате ничего не поменялось: плотно завешанные шторы, свет ламп, картина и мертвец у стены. Он сидел, словно старая кукла, оставленная хозяевами при переезде. «Нужно убраться», – подумал я и решился впервые за долгое время открыть окна. Раздвинутые шторы позволили солнечному свету проникнуть в филиал ада на земле. Освещенный под другим углом, мертвец выглядел угрожающе злым, но в жизни он не был таким – слабый, безвольный добряк, который пустил всё на самотек.

– Доброе утро, Слав, прости за вчерашнее. Я не хотел. Не могу объяснить, почему это произошло. Это какая-то неведомая мне неотвратимость, чей-то страшный замысел, комбинация, разыгранная против моей воли. Я не знаю, виноват или нет, сожалеть об этом или спокойно принять такой поворот судьбы. Скорее всего, на этот вопрос мне ответит время. Знаешь, я никогда не был откровенным с людьми. Но с тобой могу говорить открыто, ты ведь унесешь все мои секреты в могилу. Ты сам это сказал, вот и сбылось. Самый главный секрет – я вчера тебя убил. Второй секрет – я не понимаю, сошел ли я с ума или все это взаправду. Мир вокруг совсем другой: такие странные цвета, и все живое, шевелится, летает, ходит и исчезает. Ночами дом окружает что-то страшное и большое. Оно одно и его много. Оно или они не дают мне уйти, да я, честно сказать, и не пытался. Все дни, часы и даже минуты в угоду этим странным картинам. Это не мои картины, они с того света. – Я указал пальцем вверх. – Такой вот необычный заказ из сорока трех полотен. Уже написано сорок два, твой холст предназначался для последней, самой легкой картины. Но сам знаешь, что произошло. Что еще тебе сказать? А, вот еще: мне кажется, я алкоголик. Нет, когда я выпью, то не считаю так, а вот когда трезв, это меня больше, чем заботит. Но как только допишу последнюю картину, я уверен, весь ужас закончится. Этот заказ – мой билет до станции «Счастье».

Я ходил по комнате, говорил с мертвецом и все время думал о картине. Она была повернута к стене. Проснувшись, я так и не решился посмотреть на неё: уж больно что-то необычное творилось вчера, такое со мной впервые. Чувство парения, экстаза и легкого страха – так запомнилось мне ее написание. Сейчас же картина словно еле слышно звала: «Максим, смотри, что ты сотворил, Максим, посмотри на меня. Ты слышишь?» Она манила к себе. Так манит смерть на дороге во время серьезной аварии, когда проезжающие мимо водители все как один притормаживают, чтобы ее увидеть. Человеку страшно, неприятно, но он все равно не может отвести глаз.

Повернув картину к себе и увидев ее, я повторил вчерашние движения моего гостя: попятился назад, оперся о шкаф и сполз на пол. Луч солнца пробивался сквозь пыль, парящую в комнате, а я сидел и тихо плакал. На картине была не смерть, а начало новой жизни, самое таинственное и великое – рождение души, ее свобода и взлет в мире, где можно и ходить, и парить. Смерть здесь, в нашем мире, есть рождение там, в другом, она не ужасна и не страшна, она легка и притягательна. Эта картина – желание бесконечно рождаться и столько же умирать, перескакивая между двумя непрерывно вращающимися шестернями параллельных жизней.

Собравшись с силами, я оторвал заплаканные глаза от полотна и отвернул его к стене. В комнате неприятно пахло, предстояла тщательная уборка всего дома. Сначала я сделал самое сложное – кое-как распрямил труп. Потом, обернув Славу в два теплых одеяла и перемотав скотчем, оттащил тело к калитке, где накрыл шифером.