Андрей Респов – Без права на подвиг (страница 35)
Мои мысленные посылы и лёгкие движения пальцев будто подчинялись какому-то сложному и грандиозному плану извне. Я находился в каждом конкретной точке и одновременно повсюду! Это было необъяснимо и в то же время вызывало мистический восторг. Любое нарушение в структуре организма, несоответствие логике, воспринимающееся как дисгармония, фальшивая нота в божественной симфонии, немедленно подсвечивалось, выпячивалось так, что участок укрупнялся и настойчиво лез мне в глаза, пульсируя ярким светом.
Лишь однажды, на секунду, я попытался противиться мягкому принуждению, как немедленно был наказан. Ощутил вполне реальный и болезненный удар по затылку, своеобразный предупредительный шлепок: «Не сметь!» Отчего сразу захотелось прекратить все попытки сопротивления и продолжать действовать по невидимой указке.
Присутствие чего-то или кого-то сильного, направляющего мои действия было недолгим. Я переместился к коре головного мозга, воспринимая его своим новым видением не просто, как скопление серого вещества или сложную архитектуру комплекса клеток и межклеточных связей, а как переплетение туго натянутых миллионов струн, тончайших нитей, каждая из которых вибрировала на только ей присущей частоте, издавая причудливое и уникальное сочетание нот, рождая набор удивительнейших мелодий.
Время резко ускорило ход. Почти не успевая ничего понять, я, понукаемый невидимой силой, стал перебирать струны, понимая, что передо мной начинают мелькать с фантастической скоростью картинки образной, предметной, ассоциативной и чёрт-знает-какой-ещё памяти, мои умения, навыки, способности, приобретённые в разные моменты жизни. Чувства и ассоциации. Сбывшееся и несбывшееся. Боль, страх, растерянность, счастье, любовь, сострадание, тоска — всё это и многое другое начало скоротечно смешиваться в чудовищный коктейль, из которого я то и дело на миллисекунды выхватывал какую-либо из струн, чтобы изменить её конфигурацию, натяжение, звучание…? И с каждым изменением я всё сильнее терял связь с реальностью, ощущая, как накатывает вязкая пелена беспамятства, как, подчиняясь ей один за другим, тают образы из моего прошлого… Промелькнуло или кто-то рядом произнёс вслух: «Оптимизация личности…инверсия памяти…эмоциональная блокировка…»
— Нет!!! Не хочу-у-у!!! Вон из моей головы!!!
Всё закончилось в одно мгновение. Я уже не брёл, а стоял, обессиленный произошедшим со мной, на вершине бархана из белого песка. Ни ветра. Ни движения. Ни звука…
Хотя нет, где-то там, далеко, почти на грани ощущений слышался какой-то ритмичный перестук. Вот, вот, ещё раз!
Словно потерпевший кораблекрушение и почти утративший надежду спастись, я уцепился за этот звук, как за образ появившегося на горизонте корабля.
— Врёшь, не возьмёшь! — мне показалось, что я крикнул, ходя губы едва пропустили слабенький поток воздуха. Тем не менее звук резко приблизился, окружил меня со всех сторон, сминая патологический многоголосый шорох песка и разрывая густой и вязкий воздух.
— А-а-а-а-а!!! — застыл я, с запрокинутым в ночное небо лицом.
Я снова ехал в вагоне с остальными пленными. Несмотря на ночь и движение поезда, в воздухе разливалась неимоверная духота. Я оказался мокрым как мышь.
— Что, Петро, кошмары? — из-за спин, стоящих передо мной пленных послышался голос Матвея.
— Д-да… — прохрипел я иссушённым горлом.
— А мы уж думали ты того…отходишь. Первые сутки вроде как спал, потом всё бредил, затем надолго замолчал. А сам-то с лица вроде как в гроб краше кладут. Ни под себя не ходишь, ни в себя не приходишь, как тебя Иван не дёргал за уши да за нос. Уж думали — всё. Ты, брат, не обессудь, мы твоё съестное добро поделили. Прости, если что. Но флягу с водой до последнего берегли, — чьи-то руки втиснули мне в руку что-то твёрдое, — попей, боец, не держи зла.
Как ни странно, потеря запасов еды меня почти не расстроила. Скорее, осталась небольшая досада и некое беспокойство насчёт остального содержимого захоронки. Не бог весть что, но спички и перочинные ножи — вещи, имеющие совершенно иную ценность, если ты в лагере.
А ещё не оставляла мысль об увиденном во время транса действии. И ладно был бы это простой сон на грани кошмара! Но пребывание почти двое суток в отключке наводило на мысль, что всё, что мне пришлось пережить, погрузившись во внутреннюю кухню нейротрона, было не меньшей реальностью, чем моё пребывание здесь, в июле сорок второго.
Отвинтив крышку, с удовольствием глотнул тепловатой речной воды. И тут до меня стали доходить слова, сказанные политруком вначале.
— Э-э-э… Фомич, сколько я без сознания был?
— Так вторая ночь на убыль пошла, Петро, скоро уж рассвет. По цепочке передали, как к утру будем на месте. Вокруг уж давно неметчина.
— Твою ж мать! Вот это помедитировал…
— Чего сделал? — поинтересовался Иван. Это он, оказывается, протягивал мне фляжку в темноте.
— Проспал, говорю, Вань, всю обедню.
— А…то да. Может, и хорошо. Я бы тоже так не отказался. Живот подвело так, что, кажись, нутро к спине прилипло.
— Так Матвей же сказал, что вы мои запасы распотрошили? — удивился я его заявлению.
— Товарищ Краснов и мы на общем собрании порешили отдать основные продукты самым слабым и больным.
«Н-да, а фамилия-то у политрука подходящая. Эх, бедолаги, только продукты перевели! Ладно, разве ж я им судья?», — подумалось мне, но вслух спросил: «Консервы одним из моих ножей открывали?»
— Да, потом всё обратно сложили. Ты не переживай, мы только продукты взяли, да половину фляжки по глотку разделили. Остальное в гимнастёрке у тебя в ногах так и лежит, — в голосе однополчанина послышалась ирония, — пришлось даже кверху ногами меня переворачивать, чтобы, значица, добраться-то до всего.
— Разделите и оставшуюся воду, но флягу верните, — протянул я сосуд Ивану, — я уж напился. Потерплю до приезда. В форлаге всё равно будет санобработка и сортировка. Глядишь, и напиться удастся.
Стоявшие рядом бойцы, услышав мои слова, оживились. Я же с удовлетворением подумал, что правильно поступил, не положив мешочек, полученный от ювелира, в общую котомку, а привязал за стягивающий шнурок к петле кальсон. Там же дожидались своего часа и рейхсмарки. Вот и обзавёлся собственной мошной, что чувствительно тёрлась о внутреннюю сторону бедра. Вот чует сердце: этот стратегический запас мне ещё здорово пригодится!
Несмотря на мои расчёты и ожидания измученных дорогой пленных, к перрону вокзала Якобсталь эшелон прибыл лишь к полудню следующего дня. Судя по рассказу Ивана, за всё это время не выпало ни одной капли дождя. Остановок поезд почти не делал, лишь замедлял ход на стрелках, да на узловых станциях. До Дрездена мы так и не доехали, свернув на второстепенный путь. Миновали аккуратную деревушку с коротким мирным названием Риза, знакомую мне по множеству изученных со Сталиной и её подругой фотографий.
Следующей пересекли по железнодорожному мосту реку Эльба и совершили новый поворот: медленно с черепашьей скоростью эшелон втянулся на платформу у небольшого прямоугольного здания с плоской крышей, вывеской и круглыми вокзальными часами.
Территория вокзала была оцеплена и разграничена рогатками с колючей проволокой. Охранников на этот раз было чуть ли не вдесятеро больше, чем в Перемышле. И вновь пришло на ум одно из воспоминаний будущего. Какая ирония! Всего каких-нибудь сорока километрах к северо-западу отсюда менее, чем через три года, встретятся войска 1-й армии США и 1-го Украинского фронта. Помнится, я в школе даже сочинение на эту тему писал. Запомнилось мне и имя первого советского воина, пересёкшего Эльбу. Редкое и необычное: лейтенант Январь Еремеев. «
Впереди, у самого края платформы выделялись две группы по несколько человек в советской военной форме со споротыми петлицами. Отличала их от пленных собранность, чистота и добротность обмундирования, до блеска начищенные яловые сапоги и белые повязки на рукавах. На головах некоторых из них были надеты будёновки, что для меня выглядело диковато, пока я не вспомнил изображения на нескольких лагерных фотографиях из архива Сталины. На туго затянутых солдатских ремнях висели дубинки с обмотанными тряпками рукоятями.
Загорелые, а местами и вовсе обгорелые от солнца лица местных полицаев были полны сосредоточенности и делового превосходства. Многие улыбались, но выражения нескольких лиц зацепили особенно. Двое из группы, что оказалась ближе к нашему вагону: низкорослые, коренастые со скуластыми восточными лицами и наголо бритыми головами, они поглядывали на нас так, как смотрят голодные псы в ожидании команды «Фас!»
Паровоз, наконец, полностью затормозил, стравливая клубы белого, медленно тающего в знойном воздухе пара. И немедленно над перроном раздались звуки бравурного марша. Качество звучания оставляло желать лучшего. В репродукторах что-то хрипело и щёлкало.
На перроне стоял немецкий офицер со скучающим рябым лицом и брезгливо выпяченной нижней губой. Рядом, держа в согнутой руке жестяной рупор, замер низенький полицай в куртке фельдграу с кубанкой, сдвинутой на бритой голове почти на затылок. Всем своим видом он почему-то напомнил убитого мной в Перемышле шуцмана Савченко. На ум пришла вспомнившаяся надпись на немецком, что прочёл на нашивке шуцмана. «Treu, Tapfer, Gehorsam» — «Верный, Храбрый, Послушный».