Андрей Ренников – Под теми же звездами (страница 5)

– А вы поищите… Не в левом, а в правом карманчике. Вот там, с той стороны. Ей-Богу, там есть другое… Новенькое. Хо-хо! Ну? Ну? Там, там, справа!

– Ничего нет! – обидчиво воскликнул Веснушкин, водя рукой по воздуху под полами пиджака.

– Есть… хо-хо-хо! Это прелестно! Это так стильно! Хо-хо-хо!

Кедрович откинулся на спинку кресла и весело хохотал. Веснушкин смущенно улыбнулся.

– Право же… – начал он снова.

– Не говорите! Ах не говорите! Хо-хо-хо! Это мне страшно нравится! Х о-хо-хо!

– Хе-хе… – не удержался сам Веснушкин. – Хе-хе… Вы, сразу видно, не провинциал. Для вас наши способы, очевидно, не годятся. Но в таком случае я вам прямо скажу: авансов я не даю. Вот вы будьте любезны написать что-нибудь, тогда я уплачу вам 15-го июля, когда произвожу расчет… И на другие условия я не согласен.

– Ну, хорошо, пусть будет по-вашему, – небрежно процедил Кедрович, утомленно вытягиваясь в кресле. – Я, конечно, просил аванса не ради самих денег, а по преимуществу из принципа. Но, как говорит испанская пословица, «коме эста уэсте», или другими словами – в чужой монастырь со своим уставом не суйся. Я согласен. А вам на какую тему дать фельетон: на городскую или на политическую?

– Ах, ради Бога, только не на политическую! – испугался Веснушкин. – Я уже два раза из-за этих студентов-сотрудников был оштрафован по 300 рублей в течение трех лет. Возьмите что-нибудь местное. Вот хотя бы… – Веснушкин бросил тревожный взгляд на свою начатую статью против Каценельсона и продолжал:

– Вот возьмитесь, например, разделать нашего конкурента, редактора «Свежих Известий», который сегодня очернил меня в своей статье. Вот вам номер их поганой газеты, а вот здесь отчеркнутое красным карандашом, – его статья… Видите: под заглавием «Мошенники на свободе». Это он про меня. А что касается оправдательного материала, то я вам сейчас расскажу всё подробно, чтобы…

– О, не беспокойтесь, дорогой, я напишу без материала, – весело прервал Веснушкина Кедрович. – Я без материала всё сделаю. Дайте мне только бумаги, отдельный стол и чернила. Я живо отвечу этому каналье!

Веснушкин радостно потер руки.

– Я буду очень рад, – проговорил он. – Кстати, может быть, вы хотите познакомиться с нашей редакцией? Пойдемте со мною к сотрудникам, а я, между прочим, покажу комнатку, где вам никто не будет мешать писать. Пожалуйте за мной.

Веснушкин передал Кедровичу необходимый для опровержения номер «Свежих Известий» и отправился. Кедрович шел за ним небрежной походкой, снисходительно разглядывая по дороге дешевые обои конторы и коридора, через которые его вел издатель. Наконец, последний ввел нового сотрудника в большую светлую комнату, где стояло три больших стола, покрытых клеенкой. Это и была главная редакционная комната. Еще не все сотрудники были в сборе, и только за одним столом сидел какой-то старичок, который вырезывал большими ножницами из газет различные заметки, смазывал их клейстером из стоявшей на столе баночки и наклеивал на длинный серый лист бумаги. Против старичка за другим столом сидело два молодых человека – один в студенческой тужурке, другой в черной косоворотке с огромной рыжей шевелюрой. Веснушкин подошел к этим двум столам, показал рукой на стоявшего около него в небрежной позе Кедровича и сказал:

– Господа, познакомьтесь. Вы, наверно, слыхали: г. Кедрович из Петербурга. Писал в «Петербургском Курьере». Так, кажется?

Кедрович насмешливо улыбнулся, пожал руки сотрудникам и заметил:

– Не только писал, но и редактировал, Петр Степанович; вы меня не обижайте! И писал не только в «Петербургском Курьере», но и в «Вечере», и в «Утре», и в «Столичном Эхе».

Они сели – сначала Веснушкин, потом Кедрович.

– Вы как подписывались в «Вечере»? – строго спросил нового коллегу рыжий сотрудник, писавший в газете передовицы.

Кедрович с достоинством заложил ногу за ногу, затянулся сигарой и ответил:

– Я? Я обыкновенно подписывался инициалами «М. К.» – то есть Михаил Кедрович. За эти статьи главным образом меня и выслали из Петербурга. Градоначальник постарался.

Сидевшие за столом почтительно поглядели на нового коллегу. Мрачный передовик с шевелюрой несколько смягчился и более дружелюбным тоном спросил:

– Вы, наверно, эсдек? Не правда ли?

Кедрович снова затянулся сигарой, осторожно вынул ее изо рта и, глядя на пепел, серьезно сказал:

– Как бы вам ответить? Я, видите ли, не могу считать себя строгим приверженцем какой-либо партии. По-моему, партийная дисциплина суживает горизонты, делает человека односторонним, если хотите. Я, конечно, сочувствую эсдекам, но я не причисляю себя к ним. Нужно, кроме того, очень твердо стоять на всех пунктах программы и знать их, чтобы считать себя партийным работником.

– О, конечно, – с достоинством ответил передовик, причем на его лице проскользнуло удовлетворенное чувство. – Быть строгим эсдеком, да еще меньшевиком – эта задача труднейшая, какие только существуют в Европе. Для этого нужна огромная подготовка и зрелость ума и чувства.

– Ну, вот, Лев Ильич опять завел свое! – с усмешкой проговорил сосед передовика – долговязый студент в тужурке с белым воротничком и в манжетах: на его обязанности лежали вырезки известий из различных газет.

Студент захихикал, но сейчас же умолк.

Передовик – Лев Ильич – презрительно посмотрел на него, вздохнул и снисходительно проговорил, обращаясь к Кедровичу:

– Мне было бы интересно, как-нибудь потолковать с вами, коллега, о программной тактике большевиков. Я уверен, что вы, как умный человек, решительно их осудите.

Веснушкин, молча стоявший до сих пор у стола старичка Алексея Ивановича и сердито осматривавший клеенку, потянул нового сотрудника за рукав.

– Дорогой мой, – проговорил нетерпеливо он, – идем в соседнюю комнату, я покажу вам стол, за которым вы можете писать свою статью. Идем, потом наговоритесь с ними: они вас заговорят, вы только посидите с этим народом!

Веснушкин пренебрежительно махнул рукой в сторону своих старых сотрудников и повел Кедровича в соседнюю комнату. Здесь он приготовил для нового сотрудника чернильницу, бумагу, ручку, усадил его за стол и попросил по окончании статьи зайти в кабинет прочитать ответ Каце-нельсону совместно. Кедрович живо принялся за работу, а Веснушкин осторожно прикрыл за собою дверь и направился к себе в кабинет. По дороге, однако, он остановился у стола, за которым сидел заведующий редакцией, пощупал клеенку с краю стола и сердито произнес:

– Алексей Иванович, вы это опять?

Он ткнул пальцем в клеенку, по которой проходила какая-то ровная черта.

Старик покраснел.

– Где? – спросил он, – я право не знаю…

– А кто же знает? Я уже тысячу раз говорил вам, – повысил голос Веснушкин, – чтобы вы не делали вырезки перочинным ножом: вы видите, опять клеенку разрезали. Это возмутительно, наконец!

Старичок, заикаясь, начал что-то бормотать, а передовик Лев Ильич уже покраснел, приготовляясь сцепиться с издателем; но тот уже был в другом конце комнаты, направляясь к прилавку конторы, за которым сидела кассирша.

– Ну, как объявления? – спросил пытливо Веснушкин.

– На сто двадцать рублей с лишним.

– Ага. Смотрите, сегодня сотрудникам не выдавать ничего: денег нет, слышите?

– Слышу. Я, вот, только секретарю, Никите Ивановичу, выдала сейчас, а больше никому не даю.

Веснушкин вспылил.

– Как? Почему секретарю? Как вы смели дать?

Кассирша удивленно поглядела на издателя.

– Он сказал, что вы согласились выдать двадцать рублей в счет истекшего жалованья.

– Ничего подобного… Ничего я не говорил! Ах ты, Господи! Опять провел меня! Послушайте, Вера Николаевна, я раз навсегда вас просил, и сегодня опять прошу: без моего личного разрешения не выдавать никому ни копейки. Ах, канальи! В гроб они меня сведут, эти сотрудники!

Веснушкин, кряхтя и отдуваясь, направился в свой кабинет и там в ожидании статьи Кедровича стал вскрывать корреспонденцию на имя редакции. Здесь, главным образом, были письма от читателей, в которых некоторые просили поменьше писать о политике и заняться исключительно вопросами благоустройства города, а некоторые – требовали проявления гражданских чувств и возможно более частых указаний правительству на невыполненные обещания, которые были сделаны им уже много лет назад. В числе редакционной корреспонденции были и рукописи поэтов, воспевавших красоты истекшего времени года, были и серьезные статьи по вопросам об обновлении нового строя, о даровании всем народностям России полных гражданских прав, об изгнании евреев из пределов государства, о вреде импрессионизма, об освежающем благодетельном влиянии декадентства в литературе на психику читающего общества; были, наконец, письма благодарственные за обличение владельца колбасного магазина в продаже недоброкачественной свинины, были и письма ругательные по адресу фельетониста, задевшего какого-то общественного деятеля и метко назвавшего его «сладострастным павианом, пожирающим своих собственных детей».

После прочтения всей подобной корреспонденции, в числе которой по постоянному недосмотру оказывались вскрытыми и все письма, адресованные лично сотрудникам, Веснушкин впадал на некоторое время в состояние тупого оцепенения. Политиканы, обыватели, гражданский долг, муниципальные вопросы, импрессионисты, декаденты, стихи, жертвы фельетониста, поклонники газеты, вдовы с письмами в редакцию – всё это проходило такой хаотической картиной перед глазами редактора, что он бросал до поры до времени всё полученное в правый ящик письменного стола, и только рукописи, помеченные условиями о построчной плате, твердой рукой кидал в корзину, не прочитывая: на этот предмет у Веснушкина сложились строго определенные критико-литературные взгляды.