Андрей Ренников – Под теми же звездами (страница 33)

– Что вы? Серьезно? – воскликнула она со смехом.

– Совершенно серьезно. Мы не сошлись, видно, натурами. У нее, я вам скажу откровенно, тяжелый и придирчивый характер. О, если бы она была, например, такая добрая и веселая, как вы!

Елизавета Григорьевна рассмеялась и кокетливо посмотрела на Коренева.

– Ого, комплименты, кажется? – проговорила она, вглядываясь в лицо Николая Андреевича уже с большим вниманием, чем раньше; теперь он, как человек свободный, представлял для Елизаветы Григорьевны больше интереса, и она сразу заметила, что он – мужчина симпатичный и даже почти красивый, если не считать несколько большого рта и немного широкого носа. Коренев застенчиво ответил, что никогда не говорит комплиментов, и после двух-трех незначительных фраз, вдруг заметил:

– А знаете, что, Елизавета Григорьевна? Не зайдете ли вы во мне сейчас в гости? Видите, вот как раз уже мой дом. Мы с вами оба разочарованы в людях, мы так хорошо побеседуем. А? Зайдемте!

Елизавета Григорьевна сначала слегка задумалась, но затем быстро согласилась; выговорив условие, что Коренев не будет ее задерживать, когда ей понадобится идти домой.

Они вошли в квартиру. Коренев зажег у себя лампу и попросил горничную подать самовар. Пока он распоряжался, Елизавета Григорьевна подошла к полке, где лежала диссертация, и стала просматривать испещренную различными значками рукопись.

– Что это? – со смехом спросила она Коренева, когда тот окончил хлопотать и, заварив чай, сел в кресло недалеко от нее, – это ваша рукопись?

– Да, диссертация, – с достоинством произнес Коренев, выпрямляя спину.

– Диссертация? Ха-ха-ха! Какая курьезная: я ничего в ней не понимаю. А когда вы будете ее защищать?

– Думаю весною, не позже мая.

– Как интересно. А о чем это вы здесь пишете?

– Здесь я рассматриваю строение различных туманностей. Вот посмотрите, какую сложную спираль представляет, например, эта туманность.

Коренев передал в руки Елизавете Григорьевне тот чертеж, который уже показывал Нине Алексеевне во время первого ее визита к нему. Затем он объяснил гостье значение своей диссертации и на свежую память высказал ей в популярном виде те соображения о бесконечности вселенной, которые сообщал Нине Алексеевне в памятный вечер их сближения. Елизавета Григорьевна внимательно слушала, как Коренев описывал бесконечность звездных миров, возникающих из туманностей и обращающихся опять в них, и затем, когда тот кончил, сказала:

– Ах, астрономия мне так нравится, Николай Андреевич. Я в детстве увлекалась небом: мне, знаете, казалось, что звезды – это не раскаленные тела, а таинственные глаза, которыми смотрит на нас Бог.

– У вас поэтическая натура, – нежно проговорил Коренев, пристально глядя в глаза своей собеседницы. Та легко ударила его по пальцам концом своей сумочки и, кокетливо склонив голову на бок, проговорила:

– Вы, наверно, смеетесь, гадкий? А я, правда, раньше писала стихи. Мама говорила, что они даже очень недурны были. Но теперь я бросила. Занималась музыкой, – тоже бросила. Вообще я несчастная – у меня никаких особенных талантов нет.

Она вздохнула, но сейчас же рассмеялась. Между тем, Коренев вытащил ту книгу с иллюстрациями, которую показывал Нине Алексеевне, положил ее на колени Елизавете Григорьевне, а сам стал сзади кресла, чтобы давать объяснения в тех случаях, когда иллюстрация будет почему-нибудь непонятна.

– Это что? – спросила Елизавета Григорьевна, останавливаясь на первой картине.

– Это Венера. Это вид ее поверхности, – отвечал Коренев, наклоняясь вперед и делая вид, что не разбирает издали рисунка. Локоны собеседницы, как и было нужно, слегка коснулись его лба.

– Венера? – переспросила Елизавета Григорьевна, лукаво поглядев на Коренева и не отводя от него своего манящего взгляда, – вот какая, оказывается, богиня любви! А это что, на ее поверхности? Камни?

– Где?

Коренев нарочно перегнулся далеко вперед. Елизавета Григорьевна дышала прямо на его щеку; дыхание было глубокое, горячее.

– А вот, – указала она, не отодвигаясь от Коренева, хотя ее волосы прикасались к его вискам.

– Это?.. Это… – проговорил, краснея Николай Андреевич, протягивая руку к рисунку, где Елизавета Григорьевна держала свой палец. – Это – растения, очевидно.

Он не отнимал пальца от рисунка, прикасаясь к руке Елизаветы Григорьевны.

– Какая чепуха! – произнесла она, сделавшись задумчивой, – чепуха, право.

– Что чепуха?

Они продолжительно глядели друг на друга, не отрывая взглядов.

– Да этот рисунок… Какая это растительность?

– Ну, тогда отдайте книгу, – шутливо обиделся Коренев, – я вам никогда больше не покажу ее.

– Не отдам! – кокетливо ответила она, отодвигая от его рук лежавшую на коленях книгу.

– Отдайте! Ну? Скорее!

– Не дам. Не возьмете. Попробуйте-ка!

Он нагнулся, хотел поднять книгу, встретил вместо книги – руку и сжал ее. Елизавета Григорьевна не сопротивлялась. Тогда Коренев стал смелее, схватил другую руку, больно сдавил ее в своей и проговорил, глядя в глаза Елизавете Григорьевне:

– Вот вам в наказанье, вот… Больно, небось, а?

– Нет… не больно… Нет…

Она, раскрасневшись, вырвала из его рук свои и манящим взглядом продолжала смотреть на него. Коренев сжал ее руки сильнее и затем быстро притянул их к себе. Елизавета Григорьевна дрогнула, покачнулась – и вдруг ее голова беспомощно упала к нему на плечо.

– Будьте моей женой! – проговорил нежно он, прижимая ее голову к груди и целуя ее в висок. – Хорошо? Мы будем так чудно, так уютно жить вместе. Ну, что же? Согласны? А?

– Вы этого хотите? – томно прошептала она, – хотите? Очень?

– О, я так хотел бы! – воскликнул с жаром он, – я такой одинокий! Мне так скучно… Выходите же за меня, ну, согласитесь! Я буду так счастлив, так рад… Ах!

Она прижалась к нему сильнее и прошептала:

– Хорошо… Я согласна. Только… отправим сегодня телеграмму маме, чтобы приехала…

XII

Между тем, редакционная жизнь в газете «Набат» шла обычным порядком. Кедрович уже сделался в редакции своим человеком, ни с кем особенно не сходился, но и ни с кем не был в натянутых отношениях. В беседе с Веснушкиным он часто бранил Шпилькина за его невежественные фельетоны или указывал на промахи, которые делал в составлении газетного номера Алексей Иванович Зорин; но как только Кедрович оставался вместе с коллегами по редакции, которые недолюбливали Веснушкина, он тотчас же добродушно и с неподдельным юмором, обнаруживающим в нем доброго малого, – высмеивал невежество и глупость издателя; и в таких случаях он называл Веснушкина или «нашим подрядчиком» или просто «кретином», причем в этом его пренебрежительном отношении к издателю сотрудники видели хорошую ценную черту своего нового коллеги.

Однако, в общем Кедровича мало любили; правда, он очень забавно рассказывал анекдоты, которых знал массу; он умел покровительственно-фамильярно похлопать по плечу молодого репортера, прибавляя при этом какой-нибудь эпитет в роде «мошенника» или «прохвоста», наконец он быстро и без стеснения переходил на «ты» с товарищами, не успев даже выпить с ними на брудершафт; – но, несмотря на все эти неоцененные черты, Кедровичу мало доверяли и многие сторонились его.

Однажды в середине января, часов около двух дня, заведующий иностранными известиями старичок Павел Дмитриевич был вызван к Веснушкину в кабинет вместе с Алексеем Ивановичем. Только что получились тревожные агентские телеграммы о франкогерманских переговорах относительно африканских колоний, и Веснушкин решил использовать для тиража газеты благоприятный момент.

– Копеечные газеты пишут уже, что началась война, – тревожно заметил Петр Степанович, когда и Павел Дмитриевич, и Алексей Иванович явились к нему, – это для нас подрыв, господа. Я бы тоже советовал озаглавливать теперь телеграммы, относящиеся сюда, или: «К войне между Францией и Германией», или просто «Накануне войны».

Алексей Иванович слабо запротестовал.

– Нельзя, Петр Степанович. Ведь до войны еще далеко, – проговорил он.

Веснушкин недовольно передернул плечами.

– А копеечные газеты? – спросил он, – а они почему пишут? Если они у нас тираж понизят, тогда что?

– Так ведь нельзя из-за них делать газету смешной, – продолжал мягко сопротивляться Алексей Иванович, – слава Богу, наш орган не копеечный. Все знают, что газеты-копейки бьют на сенсацию и немилосердно врут.

Веснушкин недовольно крякнул и задумался.

– Тогда, господа, вот что… – переменив тон, проговорил он, придумав новую комбинацию. – Тогда нам придется, так сказать, отправить Павла Дмитриевича в Париж и в Берлин. Пусть он пришлет сегодня оттуда несколько телеграмм от собственного корреспондента.

Веснушкин пытливо поглядел на заведующего иностранным отделом. Тот ответил на это слабой улыбкой, но сейчас же вслед за этим сделал недовольное лицо: план издателя грозил ему только лишней работой.

– Теперь с читателями нужно быть осторожными, – заговорил Алексей Иванович, – их не так легко обмануть, Петр Степанович.

Веснушкин со злостью посмотрел на Зорина и воскликнул:

– Вы всего боитесь! Вот еще трус! Ведь все газеты так делают, а мы что, дураки? Пишите, голубчик, Павел Дмитриевич! Телеграфируйте сегодня же из Берлина и из Парижа что-нибудь поэффектнее. Для начала хоть по три телеграммы. В одной сообщите какую-нибудь сенсацию, а в другой напишите, что эти слухи оказались после наведения справок ложными. И подпишитесь какой-нибудь немецкой фамилией… фон-Клопс, что ли. Нужно же, господа, поддерживать дело: без того газета падает!