Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 90)

– Наверно у Щукалевых на завтраке были? – спрашивает.

– Да.

– А что подавали?

– То есть как?

– Я говорю: какое меню было?

– Меню? Ага… Сейчас…

– Закуски были?

– Да… Были.

– А с чем?

– С этим самым… Не помню.

– Странно… Ну, a затем, конечно, мясное и рыбное. Рыбу знаю: мерлан. Когда Мария Степановна с базара провизию несла, из сетки рыбная чешуя сверкала. Ну, а мяса не видела: на дне лежало. Какое мясное вы ели?

– Мясное? А это самое… Как его… Не разобрал. Я в это время разговаривал с Верой Андреевной.

– Хотела бы я видеть, как вы разговаривали с Верой Андреевной, когда она уже три недели назад в Аргентину уехала. Moжeт быть – с Евдокией Васильевной?

– Ах, да, да. С Евдокией Васильевной! Верно!

– А хорошо одета была? В зеленое платье, или в темно-красное?

– Как вам сказать… Как будто в зеленое… Но в темное… Вроде красного.

Окончу я этот тягостный разговор с Аделаидой Петровной, пойду дальше, и как-то неприятно на душе. Действительно: почему я не помню, какое было мясное и какое платье у Анастасии Евдокимовны? Мне совершенно ясно, что Аделаида Антоновна меня глубоко презирает за мою память. Да одна ли она только! Некоторые обижаются, некоторые просто прекращают знакомство, хотя я всех их люблю и уважаю.

Познакомят меня, например, с очень милой дамой – графиней Фридрихсгафен Нассау фон Людендорф. Поговорим мы с нею часа два, три, по душе, найдем много общего в прошлом столетии, в воспоминаниях, в строгом осуждении нынешнего огрубения нравов. А пройдет три, четыре дня, – и кто-нибудь из знакомых говорит мне:

– Имейте в виду, что графиня Фридрихсгафен Нассау фон Людендорф на вас обижена: позавчера днем шла по тротуару навстречу вам, прошла мимо, а вы ей даже не поклонились.

– Да что вы? Как неприятно… А может быть туман был?

– Какой туман, когда стоят такие прекрасные дни!

Настроение у меня и после этого сильно испорчено. Досадно! Ни с того, ни с сего обидеть милую солидную женщину!

В ближайшее же воскресенье после литургии на церковном дворе вижу ее, подхожу и говорю виновато:

– Ради Бога, графиня, простите, что позавчера на улице я не поклонился вам… О чем-то думал и не заметил…

– Ничего, ничего, – успокоительно отвечает она. – Вы смело могли мне не кланяться, так как мы с вами совсем не знакомы.

Бывают иногда и другие глупые случаи. Уговорили меня друзья пойти поздравить одну общую знакомую, которая объявила всем, что празднует свои именины. Теперь, из-за страха ли перед атомной бомбой, или по причине охлаждения Гольфстрима, русские эмигранты все реже и реже официально празднуют день своего Ангела.

И я согласился. Купил цветов, отправился.

– Вот видите, и я не забыл принести свои поздравления милой хозяюшке, – весело, но несколько вычурно сказал я, нарочно не обращаясь к имениннице по имени отчеству, так как имя «Ольга» помнил, а отчество утерял по дороге. – Разрешите поднести вам от всей души эти скромные цветы.

– Нет, нет, чего там, – сконфузившись и прикрыв лицо рукой, сказала она. – Мне не надобно.

– Ну, что вы! В такой торжественный день!

– Все одно, не дарите; а то хозяйка серчать будет, что мне, а не ей.

Часто попадая в неловкое положение из-за отчаянной памяти на лица, я одно время решил кланяться на улице всем, кого только могу заподозрить в знакомстве со мной. И это решение значительно облегчило мне жизнь: в случаях ошибок никто не сердится, а только с удивлением поворачивается и долго смотрит вслед. Было только два или три случая, когда незнакомые пожилые дамы обиделись, приняв меня за ловеласа, который пристает на улице к хорошеньким женщинам. Однако, слава Богу, эти обвинения не отразились на моей репутации: указанных дам многие знают в лицо.

Есть, наконец, и еще целый разряд недоразумений: это встречи с людьми, с которыми я был знаком лет двадцать пять или тридцать назад.

Приду завтракать в наш скромный русский ресторан, и, вдруг со стула у соседнего столика срывается какой-то седой господин и с радостным лицом кидается ко мне:

– Дорогой! Как я рад! Приехал сюда на ваканс… Спрашивал ваш адрес, никто точно не знает… Ну, как поживаете?

Он энергично трясет руку, впивается дружески-восторженным взглядом.

– Да вот, слава Богу, поживаю… Доживаю… – с растерянно-счастливой улыбкой отвечаю я, чувствуя, как в это время моя мысль лихорадочно начинает копаться во всех уголках мозга. – А вы?

– Как видите, жив, здоров. А сколько за это время перенес! Вы были совершенно правы, когда отговаривали меня бросать насиженное место и уезжать. Екатерина Семеновна тоже была согласна с вами. A Алексей Никифорович, все-таки, подбил.

– Да… С его стороны это, действительно, неосмотрительно… Как-никак в Париже было неплохо…

– Вы хотите сказать – в Белграде? Я думаю! Уже жалованье в две с половиной тысяч динар получал. А, кстати, «Русскую Семью» помните? Весело было. Николай Григорьевич, Георгий Матвеевич. Ах, да! А Антошу помните? Умер, бедняга!

– Да что вы? Антоша?.. Антоша… А от чего?

– От воспаления легких. Восемнадцать лет назад. А, кстати, я бы хотел вас навестить, да только не хочу невпопад, когда заняты. Вы мне позвоните в отель «Альзас-Лоррен» и скажите, когда к вам прийти. Я с большой радостью… A ведь хорошее время было! Неправда?

– Эх, лучше и не говорить! – с грустной улыбкой произношу я. Затем, в подтверждение грусти вздыхаю и дружески начинаю прощаться.

Кто он, этот таинственный близкий друг? Как его имя? Фамилия? Иван? Николай? Владимир? Иваненко? Петренко? Сомов? Громов? Петров? Николаев? И как ему звонить?

А вот, что особенно обидно: всех тех лиц, с которыми я знакомлюсь сейчас, моя память долго не удерживает; a всех тех, с кем познакомился в ученические годы, до сих пор хорошо помню.

Навуходоносор, например. Это – сын Набопаласара. Разбил египетского царя Нехо на Евфрате. Разрушил Иерусалим. Украшал Вавилон великолепными постройками, на подобие висячих садов Семирамиды. А Семирамида – жена Нина, основательница Ниневии, после смерти мужа долго управляла своим государством.

Или Цезарь, хотя бы, Гай Юлий. Как будто на моих глазах жил.

От 100 до 44 до Рождества Христова. Сначала квестор, потом курульный эдил, затем претор и в конце концов великий полководец. Триумвират с Помпеем и Крассом. Покорение Галлии, переход через Рейн, походы в Британию. Победа над Фарнаком, царем Босфорским…

А древнегреческая мифология? Точно все ее факты произошли совсем недавно, после второй мировой войны. Хотя бы Авгиевы конюшни: Авгий, царь Элиды, сын Гелиоса, имевший такие стада, что для уборки навоза от них Геркулесу понадобилось отвести русло реки и направить на конюшни все воды. Или – бочки Данаид: Данай, сын египетского царя Бела, бежал из Египта, царствовал в Аргосе. Когда пятьдесят египетских женихов посватались к его пятидесяти дочерям, он уговорил дочерей принять предложение, a затем умертвить мужей. За это преступление дочери-данаиды и приговорены в подземном мире к тому, чтобы непрерывно собираться на конференцию пятидесяти и лить воду в пустую дырявую бочку.

Да, вообще, чего я только ни помню из тех времен! Прекрасный юноша Эндимион, на которого богиня луны Селена наводит непробудный сон. Или самовлюбленный Нарцисс из Лакедемона, сын нимфы Лейриопы, после смерти обращенный в цветок. Или Филемон и Бавкида, милая супружеская пара во Фригии, радушно принявшая блуждавших инкогнито Зевса и Гермеса и после смерти превращенные в рядом стоящих дуб и липу…

Все это я до сих пор отлично знаю. А вот, спросите меня: как зовут того молодого человека, который в прошлом году заснул у нас непробудным сном на дне русской культуры, – не вспомню. Или – как фамилия этих двух милых старичков – мужа и жены, которых я часто встречаю идущими под руку по нашей улице? Пусины? Кусины? Они, кажется, с Кубани, если не из Архангельска…

Одно время, во избежание неприятностей, связанных с ослаблением памяти, попробовал я заняться мнемоникой. Один знакомый мне рассказывал, что у них в Одессе был такой «профессор мнемоники» Вайнштейн246, который проделывал чудеса. Все лечившиеся у него одесситы настолько обостряли память, что не только точно запоминали чужие фамилии и имена-отечества, но знали все о своих знакомых и даже о незнакомых: у кого какие деньги в банке, у кого какой долг и кому, кто на какую сумму может быть кредитоспособным.

Кажется, система экстраординарного профессора Вайнштейна заключалась в следующем. Для упражнения зрительной памяти пациент должен был смотреть на какой-нибудь сложный по форме предмет, закрывать глаза и описывать, что он видел. Затем, открывать глаза, снова смотреть, снова закрывать, снова описывать, и так до тех пор, пока не мог восстановить все подробности предмета, его краски и очертания.

А для запоминания имен и отчеств применялась таблица с именами исторических личностей или известных литературных типов: Андрей Боголюбский; Антон-Ульрих, сын герцога Фердинанда Альбрехта-Вольфенбюттельского, муж правительницы Анны Леопольдовны; Александр Македонский, по отечеству Филиппович; Алексей Михайлович, царь; Анастасия, дочь Ярослава Мудрого, супруга Андрея, короля венгерского, или, на выбор, Анастасия, первая жена Ивана Грозного, дочь окольничьего Романа Юрьевича Захарьина Кошкина; Анна: – внучка Императора Константина Багрянородного, жена Владимира Святого, или Анна – Иоанновна, императрица всероссийская, дочь царя Иоанна Алексеевича и царицы Прасковьи Федоровны. Затем, на букву Б: Борис, сын Владимира, по крещении Роман, князь Муромский, или Борис Годунов; Богдан Хмельницкий, он же Зиновий, в 1649 получил гетманство… И так далее. Имена до буквы Я, и даже до Фиты.