Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 72)
– Верно, – отвечает по-русски генерал, не поняв речи старика, но угадывая, что тот говорит что-то приятное. – Да… Устал я здорово, мой милый. Спать хочу.
– Эх-хе, братушка… А как у вас там? В России?
– Что?
– В России как?
Старик сокрушительно качал головой.
– Большевики?
– Большевики.
Генерал закрывает глаза, зевает.
– А ты сам кто будешь, братушка? Купец?
– Что?
– Ты кто сам? Купец? Или профессор?
– Профессор? Нет. Я – генерал.
– О! – приподнимает руку старик. – Генерал! Скажи пожалуйста! И теперь здесь лежишь?
– Лежу. О-ох! Который час, господа? Поздно, должно быть…
– Половина десятого, – раздается голос фотографа. – Спать пора.
– Ну, ничего, братушка, ничего, – любовно треплет ногу генерала старик. – Ты не беспокойся. Все будет хорошо, увидишь. Хочешь, я тебе подарок сделаю?
– Что?
– Он предлагает подарок, – шепчет генералу лежавший рядом барон. – Соглашайтесь, ваше превосходительство.
– А? Подарок? Спасибо. Добро. Какой подарок? – Генерал приоткрывает оба глаза, настораживается.
– Я тебе из уважения подарю свою жену. Хорошую жену!
Генерал вздрагивает. Вокруг на циновках раздается дружный смех. Из угла слышен мрачный голос Николая Захаровича228:
– Попросите сначала, чтобы показал, ваше превосходительство!
– Николай! – укоризненно прерывает своего друга профессор-математик229.
– Спасибо, милый, – растерянно говорит генерал, оттягивая от рук старика свою ногу. – Хвала. Не треба, я старый человек, на что мне жена?
Старик не понимает ответа и не унимается. Один за другим засыпают экскурсанты. Поставив возле себя на скамейку огарок свечи, председатель прилежно починяет свой дорожный костюм, начавший пороться по швам. Уходит, наконец, македонец-старик. Затихает кругом все, слышно только, как кто-то во сне, вдруг, начинает со стоном почесываться и шуршать на циновке.
– Проклятые! – испуганно поднимается со своего ложа Николай Захарович, глядя мутными глазами вниз. – Высохли после мытья пола и прыгают, черти!
A лежащий возле него профессор уже засыпает и, сквозь сон, недовольно тянет:
– Николай! Спи!
Должен сознаться, что я решительно ничего не понимаю в церковной живописи. Наш знаток русской и сербской старины Сергей Николаевич230 с раннего утра и до самого ухода из Нагоричан простоял внутри храма, восторгаясь фресками, читая надписи. Все три художника старались тоже не терять ни одной минуты, снимали копии, зарисовывали орнаменты.
Удивила всех и вызвала горячие обсуждения икона Божьей Матери с Младенцем, который расположен на руках, не в обычном для икон виде, а как будто, в момент шалости, с игриво протянутой к лицу Матери ручкой. Этот мотив в церковной живописи может встретиться после Возрождения; но нагоричанский храм и его живопись относятся к началу XIV века. И нет ли тут указания на зависимость Ренессанса от византийской культуры?
Я ничего не понимаю в этом. Молчу. Мне важно только благоговение. A благоговение, действительно, заполняет, заставляет молчать, будит то, что в глубине нас, принадлежит не настоящему, а ушедшим векам. Ведь и восторг перед стариной – не наш восторг, a тех предков в нашей душе, которым через созерцание хочется воскреснуть к земной жизни и снова радоваться своей современности.
Хорошо мне сейчас при виде фресок не оттого, что я знаю, где изображены подвиги Георгия Победоносца, a где – краль Милутин со своей женой Симонидой. Хорошо просто от того, что все это есть. И я ложусь на траву среди могил, возле входа в храм, мудрая шестивековая стена защищает меня прохладой от солнца. И наверху вижу небо и на нем набегающие узоры листвы. Птицы поют… Пели раньше, шесть веков… Будут петь. Осел где-то ревет… Ревел раньше… Шесть веков. Будет реветь. Ветер сорвался с далеких гор. Чуть добежал, неся прохладу через долину… Тоже нес. Было все, будет все. Могилы, кресты, смех, слезы, пенье, рев, дуновение. Свят Господь!
– Вы заплатили за сыр?
Надо мною две золотистых колонны. Полукруглый синий фронтон. А наверху – голова. Это наш председатель.
Подвижники
В нескольких километрах от Нагоричан стоит монастырь Старый Забел.
О нем нам уже раньше рассказывали много интересного. Здесь и игумен, и братия – русские; говорят, есть тут русский послушник – брат Сергий, уже два года находящийся в монастыре и ведущий аскетический образ жизни: кроме хлеба и воды не ест и не пьет ничего и только в Светлый Праздник после заутрени разрешает себе съесть одно пасхальное яичко.
Он совсем молод. Сын известного московского музыканта. Сам учился в консерватории по классу рояля, после революции с родителями попал в одну из западноевропейских столиц, где стал совершенствоваться в своей специальности. Родители были состоятельны, молодой музыкант не терпел нужды. Казалось – мог спокойно смотреть на будущее, всецело отдаться любимому делу…
И, вот, он бежал. Исчез внезапно, не предупредив даже родителей. Митрополит скоплянский получил письмо: молодой человек умолял устроить его куда-нибудь в монастырь, говорил, что не может больше оставаться в миру, хочет посвятить себя Богу. А родители, тем временем, разыскивали исчезнувшего сына; узнав, где он, просили вернуться, оставить монашескую «затею». Но сын ответил, что родителей у него нет. Родитель один только – Бог.
Как пройти в Старый Забел? Нагоричанские крестьяне, правда, машут рукой приблизительно в одном и том же направлении, показывая, куда идти. Но все-таки показания эти колеблются градусов на 45 в обе стороны; а что могут наделать 45 градусов, когда нет определенной дороги!
Генерал, у которого на карте показан Старый Забел, обещает, что он сам приведет нас, куда нужно. Однако, большинство экскурсантов боится, что опять придется отыскивать триангуляционный пункт. И мы решаем взять из деревни проводника.
День сегодня мягкий, не жаркий. Поднимаемся вслед за проводником по горной дороге, чуть намеченной следами редких колес. Вокруг – трава, камень, кустарник. Пологий скат горы уходит отрогами направо, обрывается, открывая внизу величественную долину с шахматной доской хлебных полей. И вдали от этой обработанной земли начинаешь чувствовать свою глухую затерянность, одиночество среди дикой природы. Как успокоительны миролюбивой душе аккуратно вспаханные, засеянные, зреющие нивы! Даже без людей, когда вокруг одни только колосья, – кажется, что и мирный пахарь, вызвавший их из земли, тут же невидимо присутствует рядом. Ведь, поля – символ порядка, общественности, собственности, добрых нравов, уважения к ближнему. Без них, среди травы, камня, лесов, каждый встречный человек – жуткая загадка. Кто он? Отшельник? Разбойник? Охотник? Во что верует, что любит, что ненавидит?
Иду и думаю: нет, не в тех полях, которые золотятся внизу, а именно в этом мрачном камне и репейнике на бесплодной горе суть и правда новой социалистической веры.
Бесчисленные межи любовно обработанных квадратов хлеба – разве все это не кричит: мое, мое! Безразличны лишь ненужные скалы, красные гроздья волчьих ягод возле дороги. Коммунистичен не быт хлебопашца, а только вот этот, на скалах: разбойник, ружье и прохожий. Среди полей жизнь человеческая – собственность, как взрощенный взлелеянный колос; на камнях и в лесу – жалкое общее достояние. Из первобытного коммунистического леса, с коммунистических скал вошел в историю европеец тысячелетия назад. И неужели же теперь замыкает свой заколдованный круг, возвращается вспять?
– Эво, Забел! – показывает рукой проводник.
Монастырь приютился в узкой горной расселине, укрыл свои стены в складках крутых холмов, в зеленой листве окружающей рощи. Мы спускаемся по каменистой тропе, переходим через овраг по дрожащему мостику, входим в ворота.
Тихо, как-то особенно тихо. Живут здесь, или не живут? Большой монастырский корпус вокруг, тщательно подметенный двор, посреди небольшой каменный храм. И не видно никого. Застыло вверху знойное небо, ушел за стены шелест деревьев. И кажется, что остановилось время, одно только пространство оставлено Богом тихой обители.
Авангард наш, однако, быстро вносит в монастырь форму времени, со скрипом взбираясь и спускаясь по лестницам и отыскивая игумена. Стены храма с укором бросают обратно громкие кощунственные голоса; стекла окон удивленно смотрят слепыми глазами. Через несколько минут вместе с председателем спускается к нам игумен – отец Меркурий и приветливо приглашает сначала в церковь, a затем наверх – откушать чаю.
Он, отец Меркурий, здесь недавно: два года. Перед этим – 27 лет провел на Афоне, 29 лет уже не видел России. Небольшая сутуловатая фигура под монашеским одеянием, но видно, сильная, упорная в труде и намерениях. Такие люди и строили православные монастыри. Основывали и молились угодники, а эти, божьи хозяева, с крепкими мышцами и с крепкими нервами, воздвигали стены, украшали, делали обители сказкой линий и пятен среди лесов и степей.
– Неужели, батюшка, вы так и не видели большевиков?
– Не видел, нет.
– Но читали? Знаете, конечно, что произошло.
– Читал, читал. Но, право, не верится. Как же это так? Православный народ, христиане… И, вот, этак, вдруг! Видно Богу от русских людей что-нибудь понадобилось. Увидим под конец, чего Господь от нас хочет.
Мы сидим в уютной комнате, предназначенной для монастырских гостей. Длинный стол, покрытые коврами скамьи у стены. В ожидании чая беседуем с двумя русскими инвалидами, живущими тут, и с русским батюшкой, отцом Антонием, пришедшим сюда в гости из соседнего села. Один из инвалидов – генерал, сейчас не то писец, не то делопроизводитель при игумене; другой – полковник, которому временно разрешено пребывание здесь.