Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 68)

– А теперь, что делаешь у нас? – спросил он.

– Да вот, ищу работу.

– Как? Работу? – обрадовался серб. – Так вот что, братушка: поступай ко мне! Ты мне нравишься. Я ведь сам не работаю, заменяю пока работника, который ушел от меня. Ведь ты человек не молодой, а держать эту кишку в ямах не трудно!

В голове у генерала, как бывает с людьми перед близкою смертью, пронеслись картины прошлого: генерал Драгомиров… Красавица дочь… Портреты Репина, Серова… Собственная работа в штабе… Блестяще проведенный план мобилизации в 1914 году… Работа с Деникиным… И теперь… Яма…

– Нет, братушка, – печально отвечал Лукомский. – Спасибо за доверие. Но я скоро уезжаю во Францию.

И он, действительно, быстро бежал после этого во Францию, где стал правой рукой великого князя Николая Николаевича, возглавившего зарубежное русское воинство.

Да, всякий честный труд заслуживает уважения. Но и для этого уважения существуют границы.

A события шли своим чередом. Большевики, к собственному своему удивленно, все более и более укреплялись, благодаря мудрой помощи Запада. На трогательной Генуэзской конференции даже представители Ватикана дружески жали руки советским делегатам, надеясь этими рукопожатиями спасти свои церковные имущества на территории России и лелея христианскую мысль, что после всеобщего истребления православного духовенства российское население легко можно будет приобщить к идеалам католицизма. Во Франции глубокий мыслитель и эстет, Эррио215 радостно приветствовал на востоке новый небывалый политико-экономический строй, который преобразует весь мир и косвенно освежит всю Европу своими веяниями. Англичане рассчитывали, что сентиментализм и миролюбие советской России позволит им теперь безнаказанно захватывать на земном шаре все, что плохо лежит. Американцы, подстрекаемые бывшими российскими гражданами, бежавшими от воинской повинности, обрадовались, что теперь уже войн никаких не будет и что можно не иметь не только армии, но даже полиции и сыщиков.

А социалисты всех стран, разумеется, наблюдая это умилительное зрелище зари человечества, были на седьмом небе, предполагая, что на этом седьмом небе они нашли, вместо Бога, усовершенствованного марксистского человека.

Нужно ли говорить, с каким горестным возмущением выступали мы тогда в нашей эмигрантской печати против этих позорных любовных сношений культурных держав с бандой воров и разбойников? Но кто прислушивался к нашему голосу? Ведь мы все пристрастны и заинтересованы! Ведь мы все озлоблены, потому что у нас отобрали имения, кнуты, серебряные вилки и ложки!

Понадобилось много и много времени, чтобы Запад убедился, к чему привела его противоестественная преступная связь. Если бы какая-нибудь из великих держав прислала нам во время Добровольческой армии вполне искренно несколько хороших дивизий, с большевиками было бы раз навсегда покончено и прочный мир воцарился бы.

А что получилось?

Не будь в виде примера маниаков, захвативших Москву, не было бы и маниака Гитлера, пробудившего звериные инстинкты в своих подчиненных. И евреи, явно симпатизировавшие вначале большевикам, не пострадали бы от ужасов чудовищного истребления.

Не будь советской власти в Москве, не было бы корейской войны, в которой союзники потеряли не три дивизии, необходимых для Добровольческой армии, а минимум – двадцать три, и безрезультатно, притом.

Не будь большевиков, не было бы нужды ни в Атлантическом пакте, ни в НАТО, ни в гонке атомных вооружений.

Не будь большевиков, не было бы коммунистической пропаганды среди цветных рас, и все колонии, хотя бы и преобразованные, до сих пор находились бы в руках белых.

А теперь?

Теперь – единственными лояльными колониями у европейцев и американцев остаются только колонии русских эмигрантов в Париже, и Лондоне, в Риме, в Вашингтоне и в других больших городах. Но какой толк от них? Наоборот: из чувства человеколюбия приходится престарелых колонистов содержать на счет государства.

А между тем, – как было бы всем хорошо, если бы вовремя помогли Белой армии! И мы бы все сидели дома, не пытаясь колонизовать Америку и Европу; и сам Запад тоже – избавился бы от нас, сохранив вместо наших бесполезных колоний – колонии заморские, приносящие чистый доход.

Постепенно разуверившись в скором падении Советов, наши беженцы в Югославии, ради отдыха от нудной работы для заработка, принялись за создание культурно-просветительных и прочих организаций. Профессор Погодин открыл «Русское Археологическое общество», чтобы научить сербов ценить свою старину. Бывший батумский губернатор Романько-Романовский216 создал «Объединение по изучению Кавказской Ривьеры», несмотря на то, что это изучение сильно осложнялось отдаленностью Белграда от Кавказа. Подобно тому, как и на остальном земном шаре, по всей Сербии открылись русские драматические театры, без которых наша эмиграция не может существовать, как без борща и кулебяки. Некоторое разнообразие в нашу жизнь вносили иногда съезды, как, например, «Съезд русских писателей и журналистов», организованный парижскими милюковцами. Конечно, представителям нашего «Нового времени» приглашения на этот съезд не прислали, так как все мы были националистами и потому к числу русских эмигрантов не принадлежали. Каковыми оказались положительные результаты этого съезда, я точно не знаю. Во всяком случае, после него большевики свергнуты не были.

Нашего редактора Суворина бойкот «Нового времени» со стороны левых устроителей съезда нисколько не огорчил. Наша газета уже в России привыкла к своеобразной демократичности русских радикальных кругов, которые для определения общественного мнения обычно подсчитывали только свои голоса, без всяких чужих.

Зато, что действительно очень обидело бедного Михаила Алексеевича – это состоявшийся вскоре после съезда прием у короля Александра главных представителей русских беженских организаций в Югославии.

Приглашенный, в числе других, на это торжество, Михаил Алексеевич очень нервничал и волновался уже за несколько дней до приема. Как и все мы, он очень любил нашего покровителя короля. Но как человек скромный и застенчивый, терпеть не мог выступать на официальных торжествах и приемах. Не имея для таких случаев в настоящее время не только фрака, но даже сюртука, он долго мучился, пока нашел какой-то порыжевший фрак в комиссионном магазине на улице краля Милана, но мог его надеть только после того, как все наши редакционные дамы это одеяние где-то расширили, где-то сузили и где-то просто подкололи булавками.

Тщательно побритый, опрыснутый одеколоном, с безукоризненным крахмальным воротником, твердым как сталь, с прекрасно начищенной обувью, в шикарно подколотом фраке, Суворин стоял в стройном ряду наших представителей в приемном зале и ждал, пока к нему, в порядке очереди, приблизится король.

Наконец, тот подошел.

– Суворин, – с почтительным поклоном, учтивым рукопожатием отвечая на протянутую королевскую руку, произнес Михаил Алексеевич.

– Как? Суворин? – радостно произнес король. – Знаменитое имя. Очень рад, очень рад. Я читал иногда в Петербурге… А теперь вы что? Голодом лечите?

– Я… Ваше величество…

– Да, да. Много слышал о вас. Говорят, вы язву желудка вылечиваете? Замечательно!

– Простите, ваше величество, но… но я не лечу… Это мой брат Алексей.

– Ах, вот? В самом деле? Так, так. А вы сами чем сейчас занимаетесь?

– Я выпускаю «Новое время» в Белграде, ваше величество.

– Как? В Белграде? – изумился король. – Это прекрасно! А я даже не знал!

– Уже четвертый год, ваше величество.

– Превосходно! Превосходно! Но странно… Почему мне об этом никто не сказал? Вот, насчет язвы… Помню. Ну, желаю вам всего хорошего, успеха и счастья…

Вернувшись домой, Михаил Алексеевич заперся в своей комнате, снял с фрака булавки, разделся, мрачно лег на кровать и, не желая никого видеть, пролежал до утра с головной болью.

Зато наш бывший посланник в Сербии Штрандтман217, осведомлявший нашего друга-короля о жизни русских эмигрантов в Королевстве, наверно был собою в этот день вполне доволен.

Наступили 1925 год, 1926… Количество наших беженцев, достигшее к этому времени тридцати пяти тысяч человек, стало постепенно уменьшаться. Русский человек, даже находясь на родной почве, всегда имеет склонность к передвижению, считая, что гораздо заманчивее жить там, где его нет. А в эмиграции эта черта стала проявляться особенно сильно. Попавший в Америку, мечтал об Европе; попавший в Европу с завистью смотрел через Атлантический океан на статую свободы в Нью-Йорке. Естественно поэтому, что многие наши беженцы в Сербии, задыхаясь в узком горизонте югославского Королевства, начали устремляться в другие страны: кто в Италию, вспоминая былое величие Рима, чарующие мелодии итальянских опер, поэтические гондолы Венеции; кто – в Германию, в заманчивую страну Нибелунгов, на родину Канта, Шиллера, Гете. И, наконец, – большинство – во Францию, многогранная история которой могла удовлетворить всех наших идеологов различных направлений и взглядов: военных – тень Наполеона, монархистов – Людовик Четырнадцатый, а республиканцев – друзья России – Феликс Фор218, Пуанкаре219, истинный демократический парламент, не в пример русскому.

Массовому переселению наших беженцев из Сербии особенно способствовала организация генерала Потоцкого220 по вербовке рабочих для французских заводов и фабрик. Контракты давались охотно, визы тоже, и наши колонии в Югославии стали быстро редеть.