Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 50)

– Не выпускать никого, пока я не приму парада!

Все мы, таким образом, оказались временно арестованными. Подойдя к борту, я стал смотреть на площадь, где гремела музыка, где адмирал бодро здоровался с войсками, а войска еще более бодро отвечали: «здра-ав-ав-шество». И, вдруг, сбоку от меня послышалось чье-то тяжелое дыхание. Оборачиваюсь – и вижу: рядом со мной стоит Александр Федорович Трепов и, опершись на борт, грустно смотрит на площадь.

– Вы видите? – с ироническо-обиженной улыбкой говорит он мне. – Сам принимает парад, а меня даже не выпускает на берег!

Положение мое оказалось тяжелым. За время поездки на Мурман Александр Федорович не раз дружески беседовал со мной по разным вопросам, вспоминал с одобрением мои фельетоны и, очевидно, считал меня своим сторонником в возникшей из-за анекдота борьбе двух ведомств: сухопутно-путейского и военно-морского. Но дело осложнялось тем, что адмирал Григорович тоже казался мне симпатичным. При первом знакомстве со мной в поезде, он сказал мне, что читал недавно мой роман «Тихая заводь», который ему очень понравился. Некоторые места оттуда он, к моему удовольствию, даже целиком процитировал. A известно, что для каждого автора все люди делятся на две совершенно различные части: на тех преступных, негодных и отвратительных, которые его произведений не читают; и на тех благородных, чутких и симпатичных, которые этими произведениями восторгаются.

Поэтому, чтобы быть честным и по отношению к Трепову и по отношению к Григоровичу, я любезно улыбнулся и загадочно-неопределенно ответил:

– Н-да.

Впрочем, в скором времени, еще до отъезда из Архангельска, Трепов получил полное нравственное удовлетворение в своем столкновении с морским министерством. Во-первых, после богослужения в архангельском соборе, архиерей поднес ему в дар очень ценную большую старинную икону; Григорович же получил иконку маленькую и совсем незначительной ценности. А во-вторых, что самое главное, в тот же день неожиданно раскрылась одна потрясающая вещь, которая сильно развеселила министра путей сообщения.

Вот что рассказал мне на обратном пути, по дороге на Вологду-Петербург, сам Александр Федорович:

– Представьте себе, какая история… После службы в соборе пригласил меня к себе на завтрак губернатор. Завтрак прошел оживленно; губернатор рассказывал много интересного о своем крае. А губернаторша слушала рассказы мужа, вздыхала, и наконец, обратилась ко мне с отчаянием в голосе:

– Ради Бога, Александр Федорович! Исполните мою просьбу! Посодействуйте, чтобы мужу дали другую губернию! Ведь это невозможно, в конце концов. Наша губерния больше Франции, но если бы она была как Франция! А то – вся во льдах, в болотах и тундрах. Молодому губернатору, любящему спорт, это еще ничего – управлять такой географией. Но мой муж – пожилой человек! Ему спорт не к лицу. И, все-таки, даже он во время своих объездов губернии умудрился два раза тонуть в море и гореть в пожаре. Если не его, то пожалейте хотя бы меня! Никогда я не имею покоя. Да, вот, хотя бы вчера, накануне вашего прибытия сюда. Мы здесь думали, что корабль ваш придет вчера утром, а оказалось – его нет. Подождала я до вечера и стала бегать на станцию искрового телеграфа и требовать от телеграфиста, чтобы он запросил: где «Канада»? Где «Канада»?

Александр Федорович по природе был человек довольно суровый и редко смеялся. Но при последних словах губы его слегка приоткрылись, рыжие усы зашевелились, будто по ним прошел ветер, а глаза сузились, образовав по бокам много расходящихся во все стороны морщинок, наподобие северного сияния.

Как я потом выяснил, он в это время искренно, от всей души, хохотал.

Последние дни Петербурга

Как-то странно было после величавой тишины Дальнего Севера вернуться в столицу, окунуться в ее бурливую тревожную жизнь.

Петербург доживал последние дни. Гибла великая, романтическая, благородно-нелепая Российская Империя. И недаром Петербург назывался тогда Петроградом. От державной столицы остались только видения дворцов, гранит Невы, гордый конь, несущий на себе неповторимую русскую мощь. В развале и колебаниях власти Петроград не восприял величия Петербурга, стал каким-то большим Елизаветградом или Павлоградом по которому вместо блистательной гвардии бродили мужики маршевых рот, a вместо петербуржцев сновали лодзинские, ломжинские и ковельские жители.

И над всем Петроградом, сменившим чопорно-высокомерный Петербург, вместо штандарта реяла поддевка Распутина – предтечи надвигающегося Совета рабочих и крестьянских депутатов, символа будущей власти социальных подонков.

Сумасшедшего дома еще не было. Но он находился уже недалеко: на одиннадцатой версте.

Вместо прежних серебряных монет – люди расплачивались почтовыми марками. При малейшем ветре марки разлетались по воздуху, как золотой запас Государственного Банка. Вместо хлеба питались полужидкой замазкой с занозами. Запрещение спиртных напитков усилило пьяные оргии в тылу и соблюдалось только в окопах, где на обледенелой или мокрой земле воины мерзли, не имея возможности отогреться.

В правительственных сферах началась знаменитая чехарда, вызывавшая спортивное чувство среди бюрократов. Единственный министр из общественных деятелей оказался психически ненормальным, как бы предвещая собой деятельность временного правительства. Высшее военное командование командовало больше гражданским населением, нежели своими войсками. Загадочные распоряжения властей были сбивчивы и непонятны, как стихи Маяковского. В Совете Министров председатель не успевал узнавать, кто из членов его коллегии уже в отставке, а кто еще имеет право заседать.

И обманутая уверениями и обещаниями армия отступала,не имея снарядов, патронов, теряя веру в свои силы и доверие к высшим начальникам. Истратив весь порыв и все снаряды на спасение славян и союзников, она исполнила историческое предназначение Российской Империи – спасать других в ущерб себе, и теперь была близка к разложению.

Естественно, что при таких обстоятельствах не только центральные партии, но даже правые перешли в оппозицию. К честному голосу государственно-мыслящего общества на верхах никто не прислушивался. Оппозиционером стал даже Владимир Пуришкевич, правее которого в Государственной Думе была только стена.

Разумеется, не избегло этого сдвига и наше «Новое время». Примыкая к националистам, оно стало теперь поддерживать «Прогрессивный Блок», образовавшийся из всех умеренных партий. Другого выхода не было: одобрять власть, которая своими действиями толкала страну к революции, «Новое время» считало нелепостью. Это не значило, что при подобной позиции оно изменило своему монархическому принципу. Но, зная, что нас читает и с нашим мнением считается сам Император, мы пытались через головы придворных льстецов и бюрократических тиходумов сказать горькую правду Царю.

Увы, Царь наш не был ни Петром Великим, ни даже государем Николаем Павловичем. Как человек он был слишком хорош, чтобы быть хорошим правителем. Самодержавие, остатки которого хотел он спасти, не подходило ему: в его женственно-мягком характере не чувствовалось никаких задатков державности. Обаятельный, чуткий, деликатный, образованный, прекрасный семьянин, он мог бы при других обстоятельствах стать чудесным «тишайшим» Царем. Но после непосильной ненужной войны, перед угрозой государственной смуты, при натиске революционных сил, враждебных Империи, при кликушестве и вырождении придворных кругов, – тишайший Царь не мог справиться со своим неправдоподобным народом. Верховную власть разбивали на осколки собравшиеся вокруг темные силы.

Мы в газете осторожно, но непрестанно указывали, какую опасность для государства представляет Распутин. Сведения о вмешательстве этого хама в назначения высших чиновников, слухи об оргиях развратного знахаря, гнусные сплетни и клевета, злостно раздувавшиеся революционными кругами, – все это распространялось по всему государству, проникало на фронт, окончательно подрывало дух войск, приводило к полной деморализации тыл.

Но ни мы, ни общественное мнение столицы не могли ничего сделать.

Вспоминается мне пример того, как боялись всесильного Распутина некоторые наши чиновники.

Как-то раз пришел ко мне по делу артист суворовского «Малого театра» Глаголин157, сообщил, что в ближайшем времени состоится его бенефис, для которого он сам имеет право выбирать пьесу, и предложил: не напишу ли я ему трехактную комедию в веселом или в сатирическом духе.

До того времени я никогда еще пьес не писал, а потому стал сначала отказываться. Но затем мы разговорились. И, вдруг, мне пришла в голову дерзкая мысль: «Не написать ли сатиру на Распутина?».

Была ли это глупая мысль или умная, трудно сказать. Вернее, что глупая. Пользы от такой пьесы не было бы, а скандал получился бы. Но мы с Глаголиным были молоды и потому больше чувствовали, чем думали. Моя идея привела его в восторг. И я начал придумывать фабулу.

Главным действующим лицом пьесы – для роли Глаголина – я сделал дворника, в котором мистически настроенные великосветские дамы случайно обнаружили магические способности, появившиеся благодаря алкоголю. Хитрый дворник просит живущего в его доме поэта футуриста написать ему ряд изречений, предсказаний и всяких мыслей, которыми можно удивлять публику. И в скором времени попадает в салоны высшего света, где изумляет присутствующих глубиной и неясностью своих откровений. Вслед за ним туда же проникают и футуристы, любители реалистически поесть и выпить. Постепенно собрания этого изысканного общества принимают легкий характер радений…