Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 48)

Недалеко от Полярного круга к северу находится Кандалакша, село расположенное в глубоком узком заливе Белого моря. Здесь кончается ход сельди, огибающей Кольский полуостров; и рыбы тут собирается столько, что воткнутый в воду шесть не падает; три недели жители лихорадочно собирают сельдь на берегу, сваливая ее в холмики, которые к зиме замерзают, a приезжие купцы топорами отрубают то количество, которое им нужно. Населению до будущего года можно уже не работать: продаваемой сельди хватает, чтобы прожить это время.

Очевидцы рассказывали мне о том величественном зрелище, которое представляет собой ход сельди у мурманских берегов. Если смотреть с высокого берега на океан, то вся поверхность воды сверкает и движется на восток: это чешуя рыбы серебрится на солнце. Затем, вслед за сельдью, движется треска; за треской – палтусы; за палтусами – дельфины. Шествие величаво завершают киты, бросающие вверх фонтаны воды. А над всем этим – до горизонта – тучи чаек, то бросающихся вниз, то взлетающих к небу. Жуткая картина объединения живых существ на грешной земле. И на грешной воде тоже.

От Кандалакши мы пересекаем Кольский полуостров и приближаемся к тундре. Оставшиеся позади высокие олонецкие леса сменяются низкорослыми, превращаются в карликовые березы и сосны. Вокруг уже снежный покров – стоит октябрь месяц. И странно для тех, кто не знает Дальнего Севера. Обычно думают, что тундра обязательно бывает равниной; а тут видны покрытые снегом холмы, иногда настоящие горы.

И, вот, наконец, город Кола, узкий залив, Александровск – и выход в Ледовитый океан, где у берегов вода никогда не замерзает из-за теплого течения Гольфстрима.

Осенью и весной здесь, как повсюду во времена равноденствий, ночь и день равномерно делят между собою сутки. Но какая необычная картина зимы и лета! Чем дальше к северу от Полярного круга, тем длиннее зимние ночи, тем продолжительнее летние дни. У мурманского побережья зимой около месяца солнце не показывается над горизонтом; сначала бывают только утренне-вечерние зори – легкий рассвет; затем и они исчезают, наступает сплошная полярная ночь. От полного мрака местных жителей спасают или лунный свет, или северные сияния. Фантастичны эти трепетно мерцающие огни полярного неба: то светящиеся цветные короны, то веера ярких лучей, то складки таинственных занавесей, то разноцветные волны по всему небу, от края до края.

A летом, наоборот, нет отдыха от непрерывного солнечного света на протяжении недель. Солнце описывает круги в небе, не опускаясь под горизонт; стоит не имеющий конца томительный день.

И строители дороги рассказывали мне, как иногда путали они здесь условное время ночи и дня. В некоторых же случаях возникали даже затруднения. Так, например… Наряду с русскими рабочими на постройке пути находились пленные турки. Летом, когда наступил магометанский двадцатидевятидневный пост Рамазан, туркам нельзя было в течение дня до наступления сумерек ни есть, ни пить. Но как дождаться сумерек, которых нет? Среди рабочих начался ропот. И находившийся при пленных турках мулла, наконец, догадался, как выйти из положения: при наступлении теоретического времени сумерек он вел своих единоверцев к какому-нибудь возвышению – к холму или к горе – и, когда солнце исчезало за возвышением, объявлял об очередном прекращении поста.

За время путешествия от Петербурга до Колы много любопытного рассказывали мне инженеры, принимавшие участие в постройке дороги. Сколько препятствий, сколько трудностей надо было преодолевать! Приходилось работать в условиях полярных дней и ночей, среди болот и озер, в диких лесах Олонецкого края, в карликовых зарослях, на мшистых пространствах тундры. При свете факелов пробивались просеки; в некоторых местах устанавливались шпалы-«времянки» прямо на льду; часто вбитые в землю телеграфные столбы исчезали, затянутые болотом; приходилось над исчезнувшим столбом ставить другой…

Однажды вечером, когда поезд пробирался по лесным болотам между Кемью и Кандалакшей, к нам в купе явился курьер и сказал, что его превосходительство господин министр просит меня к себе в вагон.

– Мне очень интересно было бы знать ваши впечатления, – сказал Трепов, любезно усадив меня в кресло и предложив чашку чая. – Надеюсь, вы не будете нас очень бранить в своих описаньях поездки.

– О, почему же бранить? – горячо возразил я. – Наоборот – я в восторге. Столько интересного, столько необычного. Какая природа! Создание этого пути, действительно, завоевание севера. А наши инженеры, с которыми мне приходилось беседовать о постройке мостов, о прокладке пути, показали в своей работе чудеса изобретательности, настойчивости, самоотверженности....

Трепов с удовольствием слушал. Воодушевившись, я решил продолжать. Мне хотелось поддержать инженеров в глазах их министра.

И, вдруг, вагон подскочил. Накренился сначала на один бок, затем на другой, хрустнул всем телом. И, растерянно стуча колесами, трясясь точно в лихорадке, побежал по шпалам.

Этот сход с рельс и последовавшая за ним сумятица в поезде, к сожалению, не дали мне высказать до конца мою мысль.

А на следующий день, встретив Трепова в вагоне-ресторане и увидев, что он находится в обычном сдержанно-благожелательном настроении, я подошел к нему, поздоровался и хотел было, в осторожной дипломатической форме, оправдать строителей пути в происшедшей вчера неприятности.

– Нужно изумляться, как в такой краткий срок, на льду и на болоте, наши инженеры… – начал я.

Но министр замахал руками.

– Ради Бога, не хвалите никого! – испуганно воскликнул он. – Я боюсь! Не надо!

Закладка города

Конечным пунктом Мурманской железной дороги был маленький рабочий поселок на берегу Кольского залива, между городком Колой и Александровском. Здесь, на этом месте, мы должны были заложить новый город Романовск, от которого ожидали, что он впоследствии явится северным «окном» в Европу. Благодаря Гольфстриму, судоходство отсюда мимо норвежских берегов могло происходить круглый год.

Увы, мы не предполагали тогда, что в скором времени не только это северное окно, но и то, западное, которое прорубил Великий Петр, будут оба наглухо заколоченными.

Перед закладкой Романовска мы успели посетить и Колу, и Александровск. Александровск стоит на скалах, имеет свой маленький залив, напоминающий норвежские фиорды, и для роли «окна» не годится; Кола, наоборот, находится на ровном месте; но залив тут мелководен и тоже для окна не подходит. Жители ее, разумеется, были очень огорчены, что выбор не пал на их город, которым они очень гордились. Да и в самом деле, – у них здесь есть две незаурядные достопримечательности: одна старинная церковь и одна старинная пушка. Церковь создана необыкновенным плотником-мастером, который построил ее исключительно при помощи одного топора; этот топор после окончания постройки мастер бросил в залив, чтобы не осквернять его дальнейшей повседневной работой. А что касается пушки, то с нею произошла, действительно, замечательная история.

– Скажите, – спросил я одного из жителей, подойдя к орудию, у которого бок был оторван и лежал рядом. – Что случилось с этой пушкой?

– А при ее помощи наши деды отражали англичан во времена Крымской кампании, – с гордостью ответил тот. – Англичане тогда подходили к мурманским берегам, заглянули в залив… И наши артиллеристы как пальнули, так восемь человек и погибло.

– Англичан?

– Нет, своих. Пушку разорвало.

И вот, несмотря на недовольство кольских граждан, город Романовск все же решено было закладывать на некотором расстоянии от них, к северу. На пустынном, слегка холмистом берегу залива уже стояли в разных местах заранее вбитые столбы с надписями на деревянных табличках: «Собор», «Почта и Телеграф», «Казначейство», «Городское Самоуправление», «Суд» и так далее. Кроме того, маленькие столбики указывали направление улиц. На одном большом пустыре красовался телеграфный столб с заманчивым указанием «Городской сад».

Первый камень заложили на месте будущего собора. Богослужение и обряд закладки совершал архангельский архиерей. Пел небольшой хор из Колы и пел бы недурно, если бы ему не подтягивали товарищи министров, директора департаментов и члены Государственной Думы. Никогда не умевшие спеться бюрократы и депутаты различно истолковывали и гармонию, и мелодию песнопений.

По окончании службы стали подходить к кресту. И тут встал во всю свою величину трудный вопрос: кому подходить первому и кому последнему? Кто выше – министр путей сообщения или министр военно-морской? Архангельский губернатор или директор департамента неокладных сборов? Или – кто важнее для жизни государства, сухопутные инженеры-путейцы или моряки?

A кроме того, если одни будут подходить к кресту по должности, a другие по чину, получится страшная путаница. По чину, например, депутат Шингарев и я были самыми последними; университетский диплом первой степени давал только чин девятого класса, коллежского секретаря. Ну, хорошо, я пойду последним; но Шингарев как? Согласится ли он быть предпоследним?

К счастью, Владыка сам разрешил этот тяжелый вопрос. Затаив недовольство против адмирала Григоровича за опрометчиво рассказанный морской анекдот, он решительно направился к Трепову, любезно поднес крест ему, после него высшим путейским чиновникам, а затем уже всем другим, в том числе, адмиралу.