Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 42)

– А почему выругает? – удивился редактор. – Вы же свой человек! Наоборот, отзыв будет очень хороший, и я его напечатаю на второй странице.

Трепетно ждал автор появления рецензии. И она, наконец, появилась. Прекрасная, хвалебная, в два столбца, на видном месте. Несколько дней автор не мог прийти в себя от радостного волнения. А когда в конце месяца отправился он в контору получать жалование, кассир, вдруг, дает ему сумму на треть меньшую, чем причиталось. И без указания причины.

Автору ничего не оставалось, как обратиться за разъяснениями к редактору.

– Да, да, это я распорядился сделать вычет, – сказал тот. – Ведь надо же заплатить рецензенту за труд по прочтению книги и по составлению отзыва!

То, что на Западе относительно печатания платных рекламных статей принято даже в солидных изданиях, то у нас встречалось только в специфических газетах бульварного типа. Сотрудники таких газет носили кличку «бутербродных» журналистов, и с мнением их в среде культурных читателей никто не считался. Бутербродные газетчики не брезгали ничем, начиная с дарового угощения на купеческих свадьбах и кончая крупными кушами за восторженные отзывы о вновь открытом ресторане или торговом доме. Вели они широкий образ жизни, в расходах не стеснялись так же, как в приходах. И хотя официально получали за свои заметки не больше двенадцати копеек за строчку, что давало в месяц всего рублей сто, полтораста, фактически тратили ежемесячно несколько тысяч, прекрасно одевались, кутили у цыган, и если не имели собственного выезда, то ездили на заарендованных извозчиках, платя им определенное жалованье. Все купцы Гостиного Двора знали этих маститых представителей бульварной печати. Судьба некоторых театральных антреприз в значительной степени зависела от их отзывов. Если прогорающий антрепренер давал взятку, бутербродный рецензент писал в своем отчете о спектакле, что театр был наполовину полон; если взятки дано не было, театр оказывался наполовину пуст. А если антрепренер или владелец театра долгое время не вносили своей дани, появлялись заметки о том, что здание театра неблагополучно в пожарном отношении, или что потолок в зрительном зале от ветхости может обрушиться.

А у некоторых бутербродных журналистов был даже особый ритуал получения взяток, о котором знали купцы и организаторы коммерческих предприятий. Например, приходил один из них на открытие ресторана или крупного магазина. Хозяин с подобострастным видом водил его по своему помещению, все показывал, все объяснял. А к концу осмотра управляющий, получивший от хозяина определенные инструкции и почтительно шедший сзади, окликал высокого газетного гостя и протягивал ему туго набитый бумажник:

– Простите, сударь… Вы только что обронили из кармана эту вещицу.

– А! В самом деле. Очень вам благодарен.

– Только, если там деньги, будьте любезны пересчитать – не вывалилось ли что-нибудь.

Гость величаво пересчитывал. И, если сумма его удовлетворяла, заявлял, что все в порядке. Если же ему казалось, что содержимое бумажника не велико, он с легкой досадой замечал, что не хватает одной тысячи или двух. Недостающие деньги управляющий тотчас же восполнял с извинением за то, что выпавшие ассигнации наверно подобрал кто-нибудь из приглашенных гостей.

Из среды подобных бутербродных талантов выходили иногда настоящие разбойники печатного слова. В Петербурге среди них весьма прославился некий «Граф Амори»129, продолжатель чужих романов.

Когда пресловутая Вербицкая выпустила свой роман «Ключи счастья», имевший огромный успех среди акушерок и передовой молодежи, мечтавшей о свободной любви, «Граф» решил принять благосклонное участие в этом великом литературном событии. Прочитав оповещение Вербицкой, что в скором времени выйдет второй том ее произведения, «Граф» засел за работу, спешно написал собственное продолжение «Ключей счастья» и издал его раньше, чем это сделала Вербицкая. Точно также поступил «Граф Амори» и с Куприным, который выпустил роман «Яма» из быта продажных женщин и стал готовить к печати продолжение книги.

Пока Куприн любовно собирал новые материалы в тех учреждениях, где группировались его героини, предприимчивый граф не дремал. Снова засел за работу и быстро написал второй том «Ямы», значительно опередив неповоротливого и медлительного Александра Ивановича.

Каким литературным стилем обладали сотрудники бульварных газет, вообразить трудно. В Петербурге я одно время вырезывал некоторые шедевры из «Петербургского листка» или «Петербургской газеты». Вырезки эти, конечно, пропали. Но кое-что вспоминаю. Например, поэтическое сравнение из романа, печатавшегося в «Петербургском листке»: «Подобно тому, как красавица, просыпаясь утром, улыбается и обнажает ряд своих ослепительно-белоснежных зубов, так и красавица Ялта при восходе солнца сверкает своими белыми домиками, разбросанными там и сям на склоне горы».

Таковой была наша бульварная пресса. На фоне честной российской печати являлась она темным пятном; своим дурным вкусом, своей аморальностью приносила вред и читателям, и доброму имени русского журналиста, в нравственном смысле стоявшего неизмеримо выше журналистов западных. Но справедливость требует отметить, что по крайней мере в политическом смысле эти бульварные газеты были безобидны. Большей частью держались они умеренного направления, или, вернее, никакого направления; не увлекались никакими утопиями и не стремились менять один государственный строй на другой.

Да и к чему менять, когда при всяком строе умелый человек всегда найдет для себя чужой бутерброд?

О счастливом строе, который должен был сменить монархический и дать неслыханное благоденствие всему населению отечества, заботились уже левые газеты, сделавшие общественное благо своей монополией.

Левая печать

К началу мировой войны 1914 года оппозиционные и революционные издательства захватили в свои руки почти все печатное дело. Не только примитивным крайне-правым газетам, как «Земщина» или «Русское pнамя», но и солидным умеренным органам, в роде «Нового Времени», «Голоса Москвы», «Киевлянина» или харьковского «Южного края» не под силу было противодействовать усилению революционной пропаганды.

Социалисты-революционеры издавали газету «День», «Мысль», «Народный вестник», еженедельник «Сознательная Россия», журналы «Современник», «Образование». Они же приобрели газету Юрицина130 «Сын отечества», поручив редакторство Шрейдеру131 и его помощнику Ганфману132. Они же вместе с «народниками» и социал-демократами заполонили журналы «Русское богатство», «Мир Божий», «Неделю».

«Народно-социалистическая» партия, во главе с Мякотиным133 и Пешехоновым134, издавала «Народно-социалистическое обозрение», «Народный труд», «Трудовой народ». Кадеты при помощи некоего Бака основали «Речь», «Современное слово», работали в «Русской мысли», в «Вестнике Европы». А лидеры партии Милюков135 и Винавер136 пытались прибрать к рукам даже полу-бульварную газету «Биржевые ведомости», но натолкнулись на сопротивление издателя Проппера137. Проппер понимал, что гораздо выгоднее для тиража оставаться на веселой бульварной платформе и сочувствовать скучным кадетам, чем стоять на скучной кадетской платформе и только сочувствовать веселым бульварным идеям.

Все возникшие к тому времени литературно-художественные журналы и сборники, в роде «Знания» и «Шиповника», тоже принадлежали левым. Даже такое, казалось бы, нейтральное дело, как издание энциклопедических словарей, оказалось в левых руках. Железнодорожный подрядчик Ефрон138, съездив в Лейпциг к Брокгаузу139, начал совместно с ним издавать самый большой в России энциклопедический словарь с явно левой тенденцией. Точно также левый книгоиздатель Ф. Павленков140, начавший свою деятельность с выпуска полного собрания сочинений Писарева и одно время сидевший в ссылке в Вятке за революционные убеждения, выпустил свой словарь небольшого размера, имевший огромный успех.

Вся эта левая и оппозиционная пресса непрерывно обрабатывала русское общественное мнение со времен первой неудавшейся революции до революции второй, очень удавшейся. Почва для такой обработки, нужно сказать, была весьма подходящей. С одной стороны, существование Государственной Думы, в которой думали не очень много, но зато много говорили, причем говорили без размышления о том, к чему слова приведут; а с другой стороны – отсутствие у правительственной власти сознания того, что в стране установлен представительный образ правления и что с ним надо честно считаться, а не играть в прятки.

Самым же главным благоприятным обстоятельством для левой пропаганды была врожденная любовь русского интеллигентного человека к оппозиции, к кому бы то ни было и к чему бы то ни было, особенно если такая оппозиционность остается более или менее безнаказанной. В наши времена в оппозиции друг к другу были все: дети к отцам, зятья к тещам, председатели окружных судов к губернаторам, губернаторы к архиереям, чиновники к своему начальству, дьяконы к священникам, гимназисты к директорам и вообще – все подчиненные ко всем тем, кому приходилось подчиняться.

Ясно, что объектом этой российской склонности сделалась прежде всего высшая правительственная власть. Оппозиции правительству не мог избегнуть иногда даже тот, кто против правительства ничего не имел, но с любопытством следовал моде, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. На революционную пропаганду откликались не только люди левых взглядов, но даже некоторые правые, по природе ворчуны и брюзги, страдавшие болезнью печени или несварением желудка. Даже женщины в большом количестве примыкали к оппозиции, и не только курсистки, зубные врачихи, но светские дамы, с увлечением читавшие отчеты о бурных заседаниях Думы и смотревшие на столкновения партий как на пикантные скандалы во всероссийском масштабе.