Андрей Ренников – Было все, будет все. Мемуарные и нравственно-философские произведения (страница 115)

Такую же драму внутренне должны были пережить и многие другие наши западники, в роде Белинского и «Людей сороковых годов». Ибо, хотя официально они в своих мечтах и обходились без Бога, но Бог все же неофициально жил в них.

Вообще, если не всегда религиозный элемент, то во всяком случае всегда элемент высоконравственный характеризует течение русской философской мысли, пока она остается в пределах собственного национального мышления и не представляет перепевов или пересказов чужих философских систем. Сколько-нибудь значительных самобытных построений рационалистических, позитивистических, материалистических и атеистических русская мысль не дала. Даже наш социализм и анархизм имели под собою не утилитарную основу, а в скрытом виде христианско-моральную, вытекающую из чувства высшей справедливости и из любви к ближним. Исследователь истории русской философии проф. Зеньковский справедливо указывает, например, что в социалистическом народничестве, представителем которого был Н. К. Михайловский, борьба за индивидуальность, за «целостную» правду «обнаруживает глубокое духовное сродство с религиозными построениями других русских мыслителей. Позитивизм Михайловского оказывается лишь полупозитивизмом, а иногда и более прямо приближается к религиозной постановке вопросов, только понимая религию слишком моралистически и обнаруживая чрезвычайное непонимание ее мистической стороны».

Ставя религиозное мироощущение в основу всей человеческой жизни, Л. Толстой резко выступает против современной цивилизации, так как она своим «воображаемым знанием» уничтожает первичные потребности добра в нашей душе. Доводя до крайностей опрощения это отрицание ценностей не только материальной, но и осложненной духовной культуры, Толстой отвергает искусство, недоступное простому народу, и даже литературу, к которой в очень достаточной мере сам был причастен.

Устанавливая свое народничество на религиозной основе, Толстой, как и славянофилы, отрицает умозрительную философию и построенную на внешнем опыте и на логических умозаключениях науку. По его мнению, наука обходит главный предмет исследования и сосредотачивает внимание на побочном и неважном. «Наука и философия, – говорит он, – трактуют о чем хотите, но только не о том, как человеку самому быть лучше».

По мнению Достоевского, «цивилизация вырабатывает в человеке только многосторонность ощущений и ничего больше». Эта многосторонность не углубляет человека, a делает его более поверхностным, мелким, и «вне христианства не в силах справиться с теми трудностями, которые сама же и создает». Достоевскому, питавшему священную мечту о том, что русский народ «богоносец» своим православным мироощущением спасет Запад от гниения, a вместе с Западом и все человечество, был глубоко чужд рационализм и глубоко отвратителен позитивизм, a тем более материализм.

Владимир Соловьев в нынешней цивилизации тоже видит «полное и последовательное отпадение человеческих природных сил от божественного начала, стремление на самих себе основать здание вселенской культуры». Крушение рационализма в этой цивилизации, по его мнению, основано на «противоречии между относительной природой разума и его безусловными притязаниями».

В общем, примат религиозного начала над умозрительным, недоверие к способности науки постичь суть бытия – характеризовали все основные течения русской философской мысли прошлого века. Таковой оставалась наша философия и в нынешнем веке, до катастрофы семнадцатого года, таковой остается и до сих пор в находящихся вне родины лучших своих представителях. Ни зараженная позитивизмом либеральная интеллигенция, ни заболевшие марксистским псевдонаучным атеизмом левые круги общества не могли расшатать стержня нашей религиозно-философской традиции. Наоборот, даже некоторые видные социалисты, в роде П. Струве, стали сменять свои «вехи». Религиозно-философским исканием христианской правды и истины проникнуты Розанов, Булгаков, Трубецкой324, Вышеславцев325, Зеньковский; примыкают к ним по идеалистическому мироощущению идеал-реалисты Лосский и Франк, трансцендентальный интуитивист И. Ильин, трансцендентальный идеалист Степун…

И тяжкие эмигрантские годы не только не ослабили, но, наоборот, еще более укрепили связь русских мыслящих людей с Богом.

24. Исторический парадокс

Поверхностный критик мог бы упрекнуть русскую философию в скромности ее построений при сравнении с такими грандиозными системами Запада, как «Этика» Спинозы, «Критика чистого разума» Канта, или «Феноменология духа» и «Логика» Гегеля. Между тем подобное мнение было бы неосновательным. Учение Киреевского об изменении познающего субъекта при познавании истины или «Соборная гносеология» Хомякова могли бы вырасти в величавые с внешней стороны философские схемы, если бы их подвергнуть всесторонней логической разработке. Но от обилия логики религиозно-философские утверждения только теряют свою жизненность. Гораздо ближе логики стоят к ним родственные религии области, тоже иррациональные по своему существу: нравственное самосознание и соединенное с ним художественное творчество.

И вот почему наша классическая литература в своих лучших проявлениях пронизана нравственно-религиозной настроенностью. Гоголь, Достоевский, Толстой были в одно и то же время и мыслителями, и художниками. Мыслителями не в рамках интеллекта, при котором эстетизм увядает, а в плане иррациональном, в котором художественное творчество приобретает особую силу.

Западная литература уже давно, с начала прошлого века, отделена не только от Церкви, но от религии вообще, от нравственности и от святости служения искусству. Постепенно затоплявшие Европу позитивизм, материализм и атеизм успешно делали свое дело. Если же у некоторых авторов и проявлялись высокие моральные чувства и даже своего рода мистицизм, то это было только инерцией прошлой христианской традиции.

Но русская литература оставалась верной себе до самой революции. Даже в первые два десятилетия нынешнего века, когда маклеры книжного рынка в целях увеличения революционного урожая импортировали к нам навозное удобрение западного эгоцентризма и переоценки добра и зла, – наиболее значительные наши писатели, как Чехов, Мережковский, Бунин, Куприн – оставались верными русским христианско-моральным заветам. Даже символисты, во главе с Вячеславом Ивановым, позаимствовав свой символизм у Запада, придали ему в вычурных формах и в нарочито путаной фразеологии религиозный характер, являя в своих произведениях пример своеобразного православного эстетического юродства.

А наряду с прозой и наша поэзия, начиная с Державина, и даже с Ломоносова, до самых последних времен проявляла религиозно-нравственную устремленность. Пушкин, которого некоторые ошибочно считают равнодушным к религии, не ощущая Бога в душе не мог бы написать «Пророка», не мог бы с вдохновением говорить: «Туда б в заоблачную келью, в соседство Бога скрыться мне». А как проникновенны слова Лермонтова в «Молитве», приводящей очищенную душу к состоянию: «И верится, и плачется, и так легко, легко…» И как глубоко-религиозно его созерцание природы, при котором «И счастье я могу постигнуть на земле и в небесах я вижу Бога».

Баратынский говорит в своей «Молитве»:

Царь небес! Успокой Дух болезненный мой, Заблуждений земли Мне забвенье пошли, И на строгий Твой рай Силы сердцу подай.

У Батюшкова находим:

Мой дух! Доверенность к Творцу! Мужайся; будь в терпеньи камень… Кто вел меня от юных дней К добру стезею потаенной? И в буре пламенных страстей Мой был Вожатый неизменной! Он, Он! Его все дар благой!

В «Песне бедняка» Жуковский выражает религиозное смирение русского человека:

О щедрый Бог! Не вовсе ж я Тобою позабыт; Источник милости Твоей Для всех равно открыт… И знаю: будет добрым пир В небесной стороне, Там буду праздновать и я, Там место есть и мне.

Поэт Языков пишет подражанье псалму: «Кому, о Господи, доступны твои сионские высоты?» Федор Глинка «в дали, как в дивном сне, услышал Бога в тишине». Певец «Бездны» Тютчев видит Бога и за пеленою природы, и в глубине человеческих душ, и в жизни родного народа. Наступит ли конец естества, все зримое опять покроют воды – и «Божий лик изобразится в них»; волнуют ли страдальческую грудь страсти, «душа готова, как Мария, к ногам Христа навек припасть»; наблюдает ли взор поэта бедные селения и скудную природу родного края, он видит здесь присутствие Божье: «Удрученный ношей крестной, всю тебя, земля родная, в рабском виде Царь небесный исходил, благословляя…»

А в наше время Д. Мережковский, прошедший по многим зигзагам искания божественной правды, обращается к Богу с молитвой:

Боже, дай нам избавленья, Дай свободы и стремленья, Дай веселья Твоего. О, спаси нас от бессилья, Дай нам крылья, дай нам крылья, Крылья Духа Твоего!

И Бунин, при золотом иконостасе заката видящий ходящую по взгорьям Богоматерь, молится в своей «Псалтыри»:

Да возрадует дух мой Господь, В свет и жизнь облечет мою плоть…

Переходя от литературы к другим областям русского художественного творчества, мы видим то же присутствие религиозных и нравственных основ. Живопись, помимо прямых сюжетов религиозно-церковного характера, и в темах пейзажных и в темах обычного быта, – производит очищающее духовное действие, что является главной внутренней целью искусства. И классическая музыка наша всегда духовно значительна, никогда не спускаясь до легкого развлекательного жанра. Не на опереттах, а на православной церковной музыке отдыхали в своем творчестве некоторые великие наши композиторы.