Андрей Расторгуев – Русские истории (страница 4)

где роднее и мягче земля? Все могилы мои на Урале — за две тысячи верст киселя… Молодые пускай отмахнутся, пожилые пускай усмехнутся, но мгновение – и запахнутся от промозглого сквозняка, если в толще земной ворохнутся потревоженные века. Я уже отмахнуться не смею, усмехнуться – ещё не умею, и осенней порою немею, глядя, как высыхает трава и река, остывая, темнеет, и редеет живая листва… Что за обереги и чуры? Повышение температуры, или просто литература перехлёстывает за край? Утончённые мы натуры — всё Дантеса нам подавай. Тридцать семь – и зайдётся сердечко, и мерещится Чёрная речка, и картонные человечки, и возвышенные слова… И затеплившаяся свечка перед образом Покрова… Сколько начато – будто начерно, сил потрачено – точно в дым… Годы минули – силы схлынули. Вполовину ли – поглядим… Или это холодной тьмой — окаянный тридцать седьмой? Он у каждого века свой, если даже век золотой… Помню похороны отца. Мы с ним ссорились без конца. Лей поболе свинца в словца — лишь бы не потерять лица… Провожатые вразнобой сокрушались, что молодой. Я внимал, головой кивал, а душою – не понимал. Но всё менее мне пути до его сорока пяти… А как маму мою несли, не хватило ей там земли, и лежит от него вдали, и растут над ней бодыли… На погосте трава густа, есть в ограде ещё места — для себя, а не для меня припасла их моя родня. И расти мне в земле иной новой веткою корневой. Над Печорой? Двиной? Невой?

II

Поубавилась ныне Россия — коренные да некоренные… Сколько ратников пьют стременные, сколько путников на посошок — так пласты шевелит временные и волосья иной корешок.