Андрей Проходский – Первый Игрок Апокалипсиса (страница 2)

Ещё шаг. Ладонь нащупала рваное отверстие от пули в столешнице — немое напоминание о прошлой жизни этого места, когда этот стол был не частью моего подвального интерьера, а безмолвным свидетелем страшных событий. Пулевое отверстие — это хороший маркер для того, кто, даже изучив свое временное пристанище наизусть, все равно продолжает передвигаться на ощупь. Отсюда — два шага до раковины.

Стол закончился, и я сделал аккуратный шаг вперёд, прислушиваясь к звуку капель. Капель — тонких, едва слышных, но знакомых. Смеситель в моей здешней раковине пропускал воду, и эта капель не прекращалась ни на секунду, создавая постоянный поток серого шума здесь, в подземелье.

И вот пальцы наткнулись на прохладный пластик чехла с зубной щёткой на краю раковины. Я машинально подцепил его, почувствовал привычный вес — и тут же отложил в сторону. Не сейчас.

Вместо этого я резко повернул налево, сделал два коротких, выверенных шага. Кожа ладони встретилась с шершавой, холодной поверхностью стены. Пальцы пошли вверх-вниз, пока не нашли едва заметный выступ — начало узкого многоярусного стеллажа, набитого коробками, инструментами и всяким железным хламом, который я любил больше многих людей.

Движение по пыльной полке — и вот она. Холодная, ребристая поверхность маски. Магнитное крепление щёлкнуло пальцами, когда я стянул её с зарядного устройства. Металл отдался легким звоном звукового сигнала.

Я не видел собственное лицо уже давно, но мог прикинуть его контуры по ощущениям пальцев. Маска, наоборот, казалась знакомой, почти родной. Я поднёс её к голове, к тому месту где когда то были глаза, поймал нужный угол, и она словно сама легла на своё законное место. Магниты мягко, но неумолимо схватились за металлические площадки, вживлённые в кости черепа вокруг пустых глазниц.

Раздался новый, более громкий щелчок. Я инстинктивно вжал голову в плечи, весь сжался, ожидая...

Через долю секунды в мозг воткнули раскалённый стальной прут. Боль прошила череп, хлестнула по каждому позвонку, пробежалась током по нервам. На миг я выгнулся дугой, пальцы судорожно сжались.

Три секунды. Я считал их каждый раз. Одна. Вдохнуть не получается. Две. Зубы скрипят. Три. И вот наконец, пытка закончилась.

Я выдохнул, медленно, выталкивая воздух из груди, и позволил миру сложиться заново. Не как раньше — без красок, без привычных линий, но хоть как-то.

Сначала был хаос. Серый, шевелящийся снег помех залил всё поле зрения. По нему плясали зелёные и фиолетовые полосы, искривлённые, ломанные линии. Картинка дёргалась, дрожала, но я научился вычленять из неё полезное. Смутные, полупрозрачные контуры комнаты, пятна, силуэты, блики — мозг, дрессированный годами, цеплялся за каждую крошку информации и собирал из них карту мира.

Имплант, вкрученный в зону мозга, которая когда-то отвечала за зрение, наконец «схватил» сигнал. В глубине черепа щёлкнуло — и визуальный шум стал ровнее, понятнее. Я смог выдохнуть уже без шипения.

Первое, что прорисовалось более-менее узнаваемым пятном, — моя «прелесть»: массивная капсула виртуальной реальности. В сером снежном тумане она выглядела как чёрный, тяжёлый, неровный силуэт напротив кровати. Я заранее завалил её тряпьём и старыми коробками, чтобы скрыть форму от чужих глаз. Сейчас это импровизированное маскировочное одеяло рисовалось беспорядочными углами и пятнами.

Сокровище, которое я скрывал от всего мира. Источник моих надежд на будущее и мои же главные страхи в настоящем, ведь эта вещь была не самой законной в нашей стране.

Я машинально отметил её положение, обвёл взглядом контуры комнаты — и сорвался с места. Времени просто не было.

Я рванул к двери, ведущей из моего «спальника» в операторскую. Помехи плясали, но я уже научился доверять не только им, но и памяти тела. Я проскочил через проём, не задев коробки, мимо молчащих, слепых мониторов, которые торчали вдоль стен, словно обиженные идолы.

Я выскочил в широкий коридор, который почти сразу проваливался в кромешную тьму. Маска показывала его как длинное серое горло, уходящее куда-то вперёд, с чёрными провалами по бокам — это были заколоченные досками проходы. Здесь когда-то были боксы и подсобки, теперь — только щели, сквозняки и эхо шагов.

Добежав до выхода, я упёрся руками в решётчатую дверь тамбура. Холодный металл приятно обжёг ладони, немного отрезвив. Я никогда по-настоящему её не закрывал — использовал как удобную вешалку для верхней одежды.

Сдернув с неё грубый, тёмно-синий, пахнущий пылью и машинным маслом, но все же чистый рабочий комбинезон, в который я буквально запрыгнул. В этот момент он был не просто старой тряпкой, а почти скафандром — моим официальным «костюмом студента-практиканта», моим пропуском наверх. Торопливо застегнув молнию, дёрнул за край, чувствуя, как ткань стягивает грудь.

Я бросился туда, где хранилась обувь. И это была моя ошибка, фатальная ошибка.

— А-а-а, чёрт!.. — крик с губ сорвался сам собой.

Нога с размаху врезалась в тяжёлый металлический предмет. Глухой удар, звон, и через мгновение взрывная, острая боль пронзила мизинец, расплескалась по стопе и дальше вверх по ноге. Я стиснул зубы так, что еще чуть-чуть и они начнут крошиться.

Причиной моей боли оказался домкрат — та самая тупая железка, которую вчера притащил Петрович со словами: «Сынок. Если время будет, "посмотри" что с ним. А то скрепит странно, страшно под машину лезть». И естественно положил его возле входа, чтобы я его сразу нашел. А я ведь и нашел, да так, что чуть ногу не сломал.

— Да чтоб тебя, железяка поганая... — процедил я, отшвыривая домкрат ногой в сторону. Он с глухим грохотом врезался во что-то и затих.

Палец горел, пульсировал болью, но времени, чтобы посочувствовать себе, не было. Я почти на ощупь нашёл грубые, прочные ботинки, сунул в них ноги, даже не утруждаясь завязать шнурки. Толкнул массивную, скрипящую дверь подвала, с усилием отодвинул её в сторону — ржавые петли жалобно взвыли.

Я выскочил на бетонную лестницу, ведущую наверх. Каждый шаг отдавался глухим стуком. Ещё одна дверь — уже деревянная, с облупившейся краской и знакомой, шершавой ручкой. Я толкнул её плечом и оказался в офисной части склада.

Здесь пахло по-другому. Старой бумагой, пластиком, картоном, смешанными запахами тонера и дешёвого растворимого кофе. Маска показывала кучу прямоугольников — стеллажи, столы, шкафы, — но я давно не полагался только на неё. По левую руку — узкий коридор, по правую — боковая дверь, ведущая прямо на улицу. К счастью, она была не заперта. Я всегда убеждал Петровича оставлять её открытой «на случай эвакуации».

«Хоть какая-то удача», — промелькнула мысль.

Я выскочил на улицу. Холодный осенний утренний воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие после густой, влажной атмосферы подвала. Я на секунду замер, давая себе возможность почувствовать пространство.

Маска выдала мне набор серых пятен — здания, забор, пустота над головой. Где-то слева блеснул прямоугольник — крыша машины или окна. Я рванул в сторону КПП, ориентируясь и по памяти, и по грубому рисунку из помех.

И едва не влетел во что-то плотное и увесистое.

— Куда бежишь, сынок? Убегаешь аль кого догоняешь? — хриплый, прокуренный голос местного охранника Петровича прозвучал спокойно и даже лениво.

Я почувствовал его ладонь на своём плече — тёплую, мозолистую, тяжёлую. Он чуть развернул меня, как неторопливый буксир разворачивает торопливую лодку.

— Проверка, дядь Петь! — выдохнул я. — Приезжает. Я проспал.

— Проверка, говоришь... — протянул он, чуть сильнее сжав плечо, чтобы я перестал дёргаться. — Да вон же она, твоя проверка, на въезде.

Он кивнул куда-то вперёд, и маска подхватила направление. Я сфокусировался. Вдалеке, у ворот, действительно стояли два вытянутых тёмных прямоугольника, явно микроавтобусы. Вокруг них шевелилось несколько десятков смазанных, неясных силуэтов. Люди выходили из машин, ходили вокруг, собирались кучками. Картинка дрожала, но шум от них, который я смог расслышать, был вполне отчетливым ориентиром.

— Два чёрных автобуса, целая толпа народу, студенты, начальство... — перечислял лениво Петрович. — Ходят, суетятся, шумят, порядок тут нарушают. Пиджаки, млин.

Последнее слово он выдохнул с таким презрением, что мне даже стало немного легче. Пиджаки — это его персональный враг, извечный. Он сплюнул в сторону.

— Ладно, дерзай, сынок, — буркнул он. — Выкручивайся с этой своей проверкой, а я пойду кофейку выпью.

Он отпустил моё плечо и неспешной, слегка шаркающей походкой направился обратно к своей сторожке. Я остался стоять, всматриваясь в мерцающую, искажённую картинку, которая с грехом пополам рисовалась маской.

Да, два тёмных, вытянутых пятна микроавтобусов. И множество фигур, сливающихся в беспокойное, движущееся облако. Голоса, смех, возгласы — всё это смешивалось в один большой шум, от которого хотелось снова спрятаться под землю.

Я сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь унять дрожь в руках и выровнять бешеный ритм сердца. На выдохе заставил себя идти не рывком, а более-менее спокойно — настолько спокойно, насколько вообще способен идти человек, который вот-вот может лишиться всего.

Я двинулся к основной группе студентов, ориентируясь по гомону. Маска превращала каждого в полупрозрачную серую фигуру, без лиц, без деталей, как персонажей старой игры на минимальных настройках. Я слушал больше, чем «смотрел».