Андрей Проходский – Академия «Ковчег». (страница 5)

— Она всегда любила детей, — сказал он негромко. — Ну что ж... теперь она наконец сможет посвятить себя тому, чему всегда хотела. Две тысячи детей разом.

Старик едва заметно кашлянул в кулак.

— Две тысячи шестьдесят, господин.

Мужчина открыл глаза. В этот раз в его взгляде действительно мелькнуло удивление. Очень слабое. Настолько слабое, что кто-то посторонний, вероятно, его бы и не заметил.

— Откуда взялись ещё? — спросил он. — В планах было только две тысячи.

— Так получилось, что нам удалось добавить ещё несколько хороших образцов, — ответил старик всё так же невозмутимо и после недолгой паузы добавил. — На свободные места.

Некоторое время мужчина молчал, обдумывая услышанное. Он медленно вынул трубку изо рта, постучал ею о край пепельницы и вновь посмотрел на стену, но теперь уже не на всё полотно сразу, а в один конкретный узел нитей. Туда, где старая фотография острова была соединена чёрной нитью с инженерным разрезом подземного комплекса, а от него — красной к фотографии какой-то женщины.

— На свободные места... — повторил он почти шёпотом. Слова прозвучали так, словно говоривший пробовал их на вкус. Он слегка качнул головой. — Ну раз так, то и хорошо.

Старик не двинулся. Он ждал продолжения, и мужчина его не разочаровал.

— Мы действительно сделали всё, что могли, — сказал он уже твёрже. — Дальше они, все они будут предоставлены сами себе.

Он поднялся из кресла плавно, почти что лениво, но в тот же миг кабинет будто стал меньше. Высокий, тонкий, собранный, он подошёл к стене с нитями и остановился прямо перед словом UROBOROS. Пламя лампы легло на его лицо косой полосой, подчёркивая резкость черт и слишком спокойное выражение. Он протянул руку и едва заметно коснулся пальцами одной из чёрных нитей.

Нить дрогнула. Где-то внизу, в паутине схем и фотографий, качнулся край вырезки. Чужое лицо на фотографии на секунду вышло из тени.

— У детишек, — сказал мужчина, не оборачиваясь, — намечается очень весёлый учебный год.

Он на секунду задумался, и в тишине почти можно было услышать, как в его голове одна за другой сходятся линии, планы, вероятности и чьи-то судьбы.

— Да и не один, — закончил он.

Старик склонил голову чуть ниже прежнего.

— Прикажете подготовить резервные каналы связи?

— Нет. — Ответ прозвучал сразу и чётко. — Если она оборвала связь, значит, таков её выбор. Давить сейчас бессмысленно.

— А наблюдение?

Мужчина снова коснулся нити, но уже другой — красной, идущей к выцветшей газетной полосе на немецком языке.

— Наблюдение оставить. Тихое. Максимально дистанционное. Без попыток вмешательства, пока не появится что-то действительно стоящее риска.

— Понял, господин.

За окнами качались деревья от порыва ветра. Где-то в глубине коридоров тихо стукнула ставня. Пламя в камине окончательно осело в багровые угли.

Мужчина вернулся к столу, поставил трубку на подставку и взял из общей свалки одну из фотографий. На снимке был остров, снятый сверху ещё в тот период, когда большая часть платформ вокруг него только достраивалась. Стрелки, подписи, координаты, несколько кружков, один из которых был обведён особенно жирно. Он посмотрел на снимок несколько секунд, затем положил его обратно и улыбнулся — чуть шире прежнего.

От этой улыбки в кабинете стало ощутимо холоднее.

— Иногда, — сказал он, обращаясь то ли к старику, то ли к самому себе, — лучший способ проверить, стоило ли это всё десятилетий работы, — просто закрыть дверь, забыть, а потом, когда пройдёт достаточно времени, посмотреть, выжил кто или нет.

Старик выслушал эти слова своего господина без особых эмоций.

— Что делать с остальными докладами за этот день?

— Оставь их на потом. Кроме тех, что касаются раскольников. Их принесёте лично.

— Да, господин.

Слуга уже собирался отступить к двери, когда мужчина вновь заговорил:

— И Кэндзи.

Старик остановился.

— Да, господин?

— Когда всё окончательно полетит к чёрту... — мужчина перевёл взгляд на стену, на змея, на слово, написанное так, будто оно было живым. — Напомните мне открыть тот ящик, который вы всегда так старательно не замечаете.

Впервые за всё время на лице старика мелькнуло что-то, отдалённо похожее на тень эмоции.

— Надеюсь, до этого не дойдёт, господин.

— Я тоже, — ответил мужчина и в этот раз улыбнулся почти искренне. — Но надежда на чудо, как вы знаете, слишком часто оказывается лишь красивым оправданием плохо составленных планов.

Старик склонился и бесшумно покинул кабинет.

Дверь закрылась.

Мужчина остался один.

Несколько секунд он просто стоял среди тусклого света, книг, пепла и нитей, а затем поднял руку и погасил одну из ламп. Комната стала ещё темнее. Теперь слово UROBOROS на стене почти исчезло, зато змей, кусающий собственный хвост, выступил из мрака яснее прежнего.

Он перевёл взгляд на фотографию острова, охваченного стройкой. И произнёс на языке, которого в этих стенах не слышали уже очень давно:

— Посмотрим, кем вы станете, когда вас наконец оставят наедине с новым миром.

И только после этого вновь сел в кресло, взял трубку и медленно раскурил её заново.

Глава 2

Я уставился на таймер, что парил в воздухе прямо перед моим лицом.

Цифры на нем текли вниз медленно, но неумолимо. Будто кто-то очень старательно отмерял мне время до того момента, когда прозрачная крышка надо мной отъедет в сторону, а окровавленная тварь в медицинском халате наконец получит и без того задержавшийся обед.

00:02:47

00:02:46

00:02:45

Упырь снаружи словно только этого и ждал. Он уже понял, что крышку капсулы не пробить. Ни зубами, ни руками, ни даже ударами тупенькой головёнки. Прозрачная преграда оказалась куда прочнее, чем могло показаться на первый взгляд. Но отказаться от идеи добраться до меня тварь не могла. Она возюкала ладонями по крышке, оставляя на ней кровавые разводы, скребла ногтями, тыкалась в прозрачную поверхность рожей и тянула ко мне рот так жадно, будто я был не человеком, а горячим пирожком. И при этом с укором смотрела на меня, типа я тут голодный, а ты выходить не хочешь.

А оно мне надо? Правильно, оно мне совершенно не надо ни в коем виде.

Я снова перечитал висящие перед глазами системные строки.

Статус процедуры: завершено.

Нейроадаптация: завершена.

Визуальный интерфейс: активен.

Ожидайте штатного открытия капсулы.

Наденьте форму и следуйте дальше согласно расписанию.

Другой вопрос — какого хера я вообще вижу эти надписи и почему мне так больно моргать. Но хер с ним. Сейчас у меня имелась проблема куда более насущная, зубастая и настойчивая.

— Так, Ванёк, думай. И думай быстро, — пробормотал я себе под нос. — Что мы имеем? Мудак-аспирант сменил статус на мудака-людоеда. Глаза болят — это плохо. Жопа не болит — это хорошо. Пока всё.

Я заёрзал в капсуле и только сейчас до конца осознал важную вещь: фиксаторов больше не было. Те мягкие, но мёртвые захваты, которые держали меня во время процедуры за шею и запястья, исчезли. Я мог свободно двигаться, насколько это вообще было возможно в тесном белом пенале.

Свет в медицинской секции был тусклым, но его хватало, чтобы рассмотреть внутренности моего технологического гроба. В прошлый раз мне было не до этого, так как был немного занят тем, что кто-то через глаза превращал мой мозг в гоголь-моголь. Сейчас же боль отступила ровно настолько, что я уже мог думать, и даже не о девках, что вообще на меня не похоже. Так развлекая себя тупыми приколами, я приступил к осмотру своего узилища.

Внутри всё было гладким, цельным, аккуратным. Белые панели, мягкое ложе, едва заметные швы по периметру. Только стыки намекали, что под поверхностью спрятаны всякие медицинские гадости: иглы, датчики, кабели, форсунки, редукторы и хер знает что ещё. Ничего лишнего. Никаких болтов, ручек и рычагов. Всё максимально дружелюбно на вид и максимально бесполезно для того, кого вот вот будут кушать заживо.

Я нащупал пальцами один из стыков и попытался поддеть его ногтем.