Андрей Проходский – Академия «Ковчег». (страница 2)

— Ой, бля... — выдохнул я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Ну всё, пиздец котёнку.

Глава 1

— Я рад вас приветствовать в нашей, не побоюсь этого слова, новейшей академии «Ковчег». (англ)

Пожилой японец произнёс это с таким одухотворённым лицом, будто не проводил линейку для толпы подростков, а лично спускал человечеству скрижали с горы. Был он тощий, низкорослый, в идеально вылизанном тёмном костюме и с пышной, подозрительно густой причёской, зализанной назад так старательно, что мне даже отсюда было видно: это парик. Дорогой, качественный, но всё равно парик. Он, наверное, считал, что выглядит представительно. Но, увы для него, конечно же, он смотрелся как человек, который слишком долго репетировал перед зеркалом выражение лица а-ля «мудрый руководитель новой эпохи» и в итоге был больше похож на дешёвого коммивояжёра, что толкает прохожим ну прямо точно не краденый шампунь.

Английский я понимал через раз. В нашем детдоме его преподавала древняя физичка, которую, по ощущениям, просто забыли уволить после развала Союза. Её методика строилась на трёх китах: страшный акцент, мел по башке и фраза «и так сойдёт, вам, дебилам, не в Оксфорд поступать». Как оказалось, зря она была так самоуверенна. Не в Оксфорд, конечно, похуже. На японский остров, в академию для гениев со всего мира.

— Здесь, на территории нашего комплекса, собрались лучшие молодые умы планеты. Более тысячи учеников из дружественных стран, объединённых знанием, дисциплиной и общей целью — вырастить руководителей нового уровня, что, подобно ковчегу, перенесут все невзгоды и построят лучший мир во благо всего человечества. (англ)

Я едва не фыркнул, слушая эти сопли про новый мир. Ни фига не «со всего мира», дед. А из тех стран, с которыми у Японии хорошие отношения. Ни Китая, ни России тут по идее быть не должно. Я и ребята вокруг меня, что на пропалую светились тут рязанскими рожами, вообще выглядели как ошибка в чьём-то гениальном плане.

— Более тысячи, — тихо передразнил справа Рыжий. Он стоял, не шевеля губами. Умел. За это я его и ценил.

— Две тысячи шестьдесят, — так же тихо ответил я.

Шестьдесят лишних — это мы.

Мы стояли отдельным квадратом, чуть в стороне от остальных построений. Все группы — по сотне человек, ровные, красивые, будто специально выверенные для фотографии. И мы — четыре команды русских хардболистов, каким-то чудом вписанные в список студентов. Не по обмену, не по гранту, не как победители олимпиад. Нас сюда занесло через цепочку знакомств, просьб, долгов и мутных дружеских одолжений между людьми, привыкшими решать вопросы без лишней бумажной волокиты.

На нас сейчас была новая форма академии. Тёмно-бордовая, с тонкими серебристыми линиями по вороту и рукавам, с эмблемой «Ковчега» на груди. Форму пошили так быстро, что я до сих пор не понимал, как вообще это возможно. Но сидела она на всех нормально. Не мешком и не с чужого плеча, как можно было ожидать. Словно нас заранее промерили и ждали. Вот это уже мне не нравилось.

Ветер с моря тянул солью и холодным металлом. Плац лежал между главными корпусами академии и широким уступом, откуда открывался вид на нижние уровни острова. Когда мы только прибыли сюда, я ожидал увидеть обычный закрытый кампус. Вместо этого на острове торчал целый городок, что всем своим видом давал понять, что построен он совсем недавно. Из-за чего создавал ощущение зловещей долины.

Основная часть академии раскинулась каскадом: стекло, белый бетон, тёмные металлические рёбра, переходы на нескольких уровнях, крытые галереи, внутренние дворы, посадочные площадки для беспилотников и аккуратные полосы декоративной зелени. Всё здесь было сделано так, чтобы выглядеть открытым и дружелюбным, но при этом не оставлять ни одной по настоящему слепой зоны.

Остров сам по себе раньше был шахтёрским. Маленький, брошенный и выжатый до капли клочок суши. Потом его выкупили корпораты, укрепили берег, нарастили платформами, отсыпали дополнительные участки, подвели снабжение, построили автономную энергосистему, а в стороне — на отдельной искусственной площадке — начали возводить малый аэродром. Даже недостроенный он выглядел так, будто стоил дороже не то что нашего детдома, но и района города, в котором он стоял.

— Академия «Ковчег» создавалась как новая модель образования будущего. Здесь традиции сочетаются с передовыми технологиями, а безопасность и забота о каждом ученике стоят на первом месте. (англ)

Безопасность.

Я скользнул взглядом по ближайшему фасаду главного административного корпуса. Чистое стекло, отражающее небо и море. Красиво. Только вот в нижней части панели были чуть толще обычного, а рамы — глубже. И само стекло тоже не простое. Такое я раньше видел только вблизи на полигоне, когда один из наших инструкторов — бывший сапёр без двух пальцев, которого все звали просто Степаныч, — показывал, чем отличается «красивая витрина» от того, что специально предназначено, чтобы выдержать серьёзный удар.

Я заметил, как стоящий слева Костя едва заметно напряг челюсть. Он тоже понял. Дима по кличке Тихий чуть повернул голову, будто рассматривая отражение, хотя я знал: он считывает углы подхода и высоту оконных секций. Нас учили не так уж многому, если сравнивать с настоящими военными. Но за некоторые вещи глаз уже цеплялся сам.

— Чего рожи такие кислые? — прошептал сзади кто-то из второй русской команды. — Нам бы у себя в шараге такие окна, я бы там жил.

— Ты бы в них по пьяни вошёл, — буркнул другой.

Кто-то тихо хмыкнул. Нервно, но живо.

Директор говорил дальше про миссию, взаимное уважение, новый стандарт будущего и ответственность элиты перед человечеством. Я слушал вполуха и смотрел на строй.

Коробками, рядами, ровными цветными пятнами передо мной стояли две тысячи человек. Большинство — студенты-японцы, но хватало и иностранцев. Белые европейцы с породистыми, почти рекламными лицами. Американцы — расслабленные даже в стойке смирно, будто всё вокруг для них — это их персональное шоу. Арабы с холёными мордами, вылощенные, с таким видом, словно сам воздух здесь должен был учитывать их фамилии. Африканцы — сборная солянка: кто-то из них был спортивного телосложения, явно будущие мировые чемпионы, а кто-то, наоборот, слишком интеллигентный на вид, с выражением лица тех, кто привык быть лучшим во всём. Здесь реально согнали детей элиты и лауреатов всего, чего только можно: премий, конкурсов, олимпиад, молодёжных программ.

И среди них — четыре наши хардбольные команды.

Не чемпионы мира. Не юные гении. Просто пацаны и девчонки, которых сначала взяли как массовку на студенческий фильм. Потому что у нас уже была тактическая подготовка, свои разгрузки, шлемы, реплики оружия, привычка двигаться в группе и не теряться от шума и команд. А потом что-то где-то срослось, кто-то кого-то продавил, и вдруг массовка превратилась во «временную образовательную программу сотрудничества». Звучало красиво. По факту нас засунули в учебный список, выдали документы, прививки, форму и объяснили, что несколько недель мы будем числиться студентами академии, пока не пройдёт шумиха от колоссального успеха, казалось бы, простого фильма, снятого для национального студенческого конкурса, звёздами которого мы стали.

Но всё это было мелочью. Месяцы подготовки, победа в наскоро созданных в России соревнованиях, которые и должны были определить, кто именно поедет в Японию, — всё было неважно, ведь у меня была цель.

Мой взгляд сам ушёл влево, туда, где стояли японские студентки из одной элитной школы. Это была идеально ровная шеренга в светлой форме розового цвета. Среди них выделялась она. Нет, не какой-то банальной яркостью, а истинной аристократичностью.

Да, она тоже была здесь.

Я увидел её ещё на подходе к плацу и с того момента старательно делал вид, что мне всё равно.

Ростом ниже меня, стройная, слишком серьёзная для своего возраста, с лицом, в котором тонкая азиатская линия мешалась с чем-то европейским, смягчавшим скулы и разрез глаз. Чёрные волосы были собраны без лишней вычурности, несколько прядей возле виска шевелил ветер. Лицо спокойное. Даже не спокойное, а собранное, как у человека, который заранее знает, что на него будут смотреть, обсуждать и ждать, когда он дрогнет. Она не дрогнула.

Хотя косились на неё многие. Даже отсюда было видно: в своей группе она больше не своя. Её не толкали, не оскорбляли в открытую. Здесь дети элиты, тут так грубо не работают. Они умеют презирать красиво — слегка отвернув подбородок, не ответив на взгляд, оставив полшага лишнего расстояния.

Премьер-министра Японии недавно посадили. Скандал был такой, что даже по дороге сюда мы увидели из окон автобуса многочисленные демонстрации с лозунгами «наказать и покарать». Обвинений было много: коррупция, махинации, давление на конкурентов — хватало всего. Его поливали дерьмом все, кому не лень. И, как обычно бывает, грязь летела не только в него. До дочери долетело тоже.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается знакомое мерзкое напряжение. Слишком долго я ждал, планировал нашу встречу. И теперь я был близко и при этом по-прежнему так далеко.

На съёмках мы должны были пересечься и нормально поговорить. Не мельком и под чужими взглядами, а как положено для людей в нашей ситуации. Но всё время будто сам мир старался, чтобы этого не произошло. То её увозили после репетиции с охраной и кураторами, а нас гнали на постановку штурмовой сцены, то появлялись журналисты, преподаватели и прочие организаторы. Пару раз мы были на расстоянии в несколько метров. Один раз она даже посмотрела прямо на меня, и я почти сорвался с места. Почти, но в тот момент между нами влезла целая свора помощников режиссёра.