Андрей Поцелуев – Мой дорогой Густав. Пьеса в двух действиях с эпилогом (страница 2)

Ну да, феминистка. Она родилась при помощи мужчины в роддоме, построенном мужчиной. Образование она получила в школе по учебникам, написанным мужчиной. Каждое утро феминистка просыпается в кровати, сделанной мужчиной. Потом идёт в ванную и кухню, где всё сделано мужчинами. Потом садится в автомобиль, придуманный мужчинами. При этом автомобиль заправлен бензином, полученным мужчиной из нефти, добытой мужчинами. Феминистка говорит по телефону и смотрит кино, которое тоже создали мужчины. И после этого рассуждать о свободе и равных правах женщин!

АДЕЛЬ (возвышенно). Да, все законы общества работают в пользу мужчин, и это надо менять. Женщины стремятся занять своё, новое положение в обществе. Однажды появятся женщины министры, учёные, физики и химики. Вот увидите.

ФЕРДИНАНД. Зачем, дорогая. У нас достаточно мужчин для этого. Кто же нам тогда пирожки будет печь, если женщины будут торчать в лабораториях?

Все мужчины смеются.

АДЕЛЬ (взволнованно). У женщин нет ни малейшего права голоса. Нельзя заниматься политикой, работать, открыть счёт в банке, основать компанию, носить брюки, короткие стрижки, а длинные волосы полагается закалывать и укладывать в пучок. Учиться в университете разрешили лишь недавно. А корсет?! Я думаю, что женщина никогда не станет эмансипированной, пока носит корсет. Корсет – это орудие пытки. Я проклинаю его, это красиво, но вредно для здоровья.

ФЕРДИНАНД (обнимая Адель за плечи). Ну, дорогая, успокойся. Не надо так нервничать.

ФРИЦ (обращается к Густаву). А что, господин Климт, вот в нашем понимании (обводит всех взглядом) типичный художник – это такой непризнанный гений, одиночка, творит где-то у себя на чердаке, часы напролёт работает над своим полотном, в плохой одежде, в своём мире, с бутылкой абсента в руке. Он должен страдать ради своего искусства?

ГУСТАВ (усмехаясь). В этом образе есть толика правды. Многие художники работали в стеснённых условиях, некоторые из них страдали психическими заболеваниями. Например, Гойя или Ван Гог. Немало таких же примеров можно найти и среди музыкантов, писателей и других людей искусства. Так что у художников нет исключительного права на помутневший разум.

ФЕЛИКС. То, что среди творческих личностей выше процент психических заболеваний, мне кажется, понятно. Эти люди часто идут на риск, они борются с сомнениями, тревогами. Их преследуют неудачи. Но с помощью искусства они получают возможность выплеснуть свои эмоции.

ГУСТАВ. За многими прославленными художниками беда действительно ходила по пятам. Рембрандт в результате банкротства оказался практически нищим. Ван Гог за всю свою жизнь продал лишь две картины, и то своему брату Тео. Жан Луи Давид едва не лишился головы во времена Французской революции. Тулуз-Лотрек и Ян Вермер умерли в бедности. Помните картину Вермера «Девушка с жемчужной серёжкой»? Одна из моих любимых.

ФРИЦ. Ну были же и богатые художники?

ГУСТАВ. Да, конечно. Микеланджело скопил в конце жизни приличное состояние. Его современники Леонардо да Винчи, Тициан, Рафаэль жили в достатке, приобретая дорогие дома и изысканную одежду. Ван Дейк разбогател при дворе английского короля и жил в монаршей резиденции.

АДЕЛЬ. О художниках что только не говорят. Почти все они ведут распутную жизнь. Слишком много радостей и пороков одновременно. Я слышала, что Клод Моне начал спать со своей второй женой, когда первая умирала в соседней комнате от рака.

ГУСТАВ. Надеюсь, что все эти сплетни и слухи не отвратят нас от искусства. Человек может рисовать как бог и при этом может быть далеко не ангелом.

ФЕЛИКС. Нам следует радоваться хотя бы тому обстоятельству, что большинство художников умирали от чего угодно, но только не от скуки.

ФЕРДИНАНД. Ну что вы хотите. Писатели и художники – это наша богема.

ГУСТАВ. «Богема» по-немецки означает «творческие люди». Хотя изначально по-французски «богема» – это «цыганщина, странствующий народ, бродяги». Впрочем, мы такие и есть.

ФЕРДИНАНД. Скажите, господин Климт, чем вас не устраивал старый добрый Дом художников? Зачем вы создали этот свой Сецессион? И что это за девиз у вас: «Эпохе – своё искусство, искусству – свою свободу»?!

ГУСТАВ (воодушевлённо). Нынешние художники застыли в своём консерватизме. Они боятся всего нового, неизведанного. Но если не допустить нового, как узнать, что оно лучше или хуже. Их всё устраивает. Они пишут картины на исторические темы, получают за них хорошие деньги. Мы, новые художники, считаем, что должно царить искусство для искусства, а не для коммерции. А девиз… Всегда требуется время для восприятия нового искусства, и тогда оно приобретает своё предназначение, а именно – свободу. Историзм умер, да здравствует модерн!

ФРИЦ. Но искусство в конечном счёте без коммерции несостоятельно. По крайней мере с определённого момента. Ведь художнику надо как-то жить за счёт своего искусства.

ГУСТАВ. Сейчас у нас другие цели. Если хотите, более возвышенные. В конце концов, мы можем не продавать картины, а выставлять их на выставках. Если их кто-то купит – отлично. Мы продвигаем чисто художественные интересы и развиваем художественный вкус. Мы хотим наполнить искусством повседневную жизнь человека.

ФРИЦ. Вы хотите преобразовать общество посредством искусства? Утопическая идея.

ФЕРДИНАНД. А какую политическую позицию занимают члены Сецессиона?

ГУСТАВ. Мы смело можем оставить политику политикам. Мы художники, а ни один политик не занимается искусством. Политика – личное дело каждого художника, впрочем, как и религия.

АДЕЛЬ. А что у вас за стиль?

ГУСТАВ. Как я уже говорил, основа нашего стиля живописи – модерн, который во Франции и Бельгии называется ар-нуво, в Италии – либерти, в Испании – модернизмо, а в Германии – югендстиль. Мы отказываемся от прямых линий и углов в пользу извилистых, волнообразных линий, передающих ощущение движения.

ФЕЛИКС. Но Сецессион – это гораздо больше, чем только живопись. Это проза и поэзия, лирика, а может, и театр в будущем. Это новое направление во всём искусстве.

ГУСТАВ. Да, господа. Меняется всё, не только живопись. Конечно, искусство не прогрессирует так же быстро, как наука, медицина или технологии. Оно просто меняет формы, чтобы соответствовать текущей эпохе. Наша Вена начала двадцатого века – это место, где случился всплеск гениальности. Едва ли в каком-либо другом городе Европы тяга к культуре была бы столь же страстной, как в Вене.

ФЕРДИНАНД (обращается к Климту). А почему на ваших картинах в основном женщины?

ГУСТАВ (обращается к Адель). У мира женское лицо, всегда чувственное, часто загадочное, иногда ужасающее. Женщины – диковинные существа, прекрасные, таинственные. Женщины – вечный источник вдохновения, а вдохновение – результат желания. Просто, я больше люблю рисовать женщин, чем мужчин. Вот единственная причина.

ФРИЦ. Да, но у вас на картинах почти все женщины обнажённые, и я бы даже сказал – порочные.

ГУСТАВ. Ну, знаете, в семнадцатом веке женщина без обуви на картине уже считалась обнажённой. Я не понимаю, почему нам, художникам, нельзя изображать наготу для публичного обозрения.

АДЕЛЬ. В мифологических сценах и библейских сюжетах можно.

ГУСТАВ (не обращает внимания на слова Адель). Почему тело надо прятать, скрывать, одевать? Ведь голая женщина символизирует природу, которая всегда обновляется. Я горд тем, что я первый в мире изобразил голую беременную женщину. Сезан хотел поразить Париж с помощью моркови и яблока на своих натюрмортах, я же хочу поразить всю Европу обнажённым женским телом.

ФРИЦ. Но ваши работы нравятся не всем. Многие не понимают ваше творчество. Оно слишком вульгарно для показа публике. Австрийские музеи не торопятся покупать ваши, прямо скажем, неоднозначные картины.

ГУСТАВ. Если ты не можешь понравиться всем, понравься немногим.

АДЕЛЬ (увлечённо глядя на Климта). А мне нравятся ваши картины, господин Климт. Они необычные, яркие, живые.

ФЕРДИНАНД. Вы своими приёмами напоминаете мне Зигмунда Фрейда. Эротика, которая пронизывает каждое ваше полотно, перекликается с вездесущим фрейдовским либидо. Вы, кстати, знакомы?

ГУСТАВ. Да, он находит мои работы интересными. Он говорит, что я рисую то, о чём он пишет.

АДЕЛЬ. Только одни названия работ Фрейда – это вызов. Раньше никто не отваживался даже словечко об этом проронить. Не только в обществе, но и дома. Но Фрейда нельзя не читать, не обращать на него внимания. Он всюду.

ГУСТАВ. Вот это наше чертовски закрытое, обывательское, пуританское общество. Родители и дети общаются с друг другом на вы. Супруги между собой, как правило, тоже. О сексуальности не имеют ни малейшего понятия, знают одну позу. Лживая буржуазная мораль. Я выступаю против неё своим искусством.

ФЕРДИНАНД. Я вас попрошу выбирать слова. Здесь женщина.

ГУСТАВ. Ну она же эмансипированная женщина. Значит, может говорить на любые темы. Нас с Фрейдом постоянно валят в один мешок, по которому бьёт дубина буржуазной морали. Что делать, если мои желания выражены сильнее, чем у других художников. Я собираю свою сексуальную энергию и использую её в искусстве. А для чего тогда мы живём в конечном счёте? Для наслаждения, для утверждения чувства собственной гордости и достоинства.

АДЕЛЬ (восторженно глядя на Климта). А вы очень интересный человек, господин Климт. Мне надо с вами непременно поближе познакомиться. Наведывайтесь ко мне почаще в гости, побеседуем о ваших картинах, об искусстве. (Обращается к Фрицу.) А вы нам сегодня ещё что-нибудь сыграете, Фриц?