Андрей Пономарев – Живой архив (страница 25)

После этого я несколько дней держал дистанцию.

Но чем больше старался не замечать, тем яснее видел то, что отцовская привычка выхватывает сразу: она приходила без шапки в холод, пила слишком много кофе натощак, пару раз кашляла так, будто давно простыла, и вечно таскала тяжелые папки, хотя рядом всегда были люди, которые могли помочь.

Это была не любовь, не влечение и даже не симпатия в обычном смысле. Это было то смешное, горькое, почти унизительное для постороннего наблюдателя чувство, когда тебе хочется сказать чужому ребенку: надень шарф, поешь нормально, не сиди под кондиционером, не носи все одна. Чувство, которому некуда деться.

Однажды утром я увидел ее у кофейного аппарата бледнее обычного.

— Вы бы хоть чаю горячего выпили, а не кофе, — сказал я. — Вид у вас простуженный.

Она вскинула голову.

— Простите?

Я уже понял, что сказал не то и не так, но было поздно.

— Я просто говорю, что можно горло сорвать, если...

— Спасибо, я сама разберусь, что мне пить.

Голос стал холодным. Ровным. Не громким — но таким, после которого становится ясно: еще шаг, и человека придется останавливать уже жестче.

— Разумеется, — сказал я.

И ушел.

А в обед, проходя мимо открытой двери комнаты отдыха, случайно услышал то, чего, наверное, слышать не должен был.

Вероника говорила Асе, раздраженно и вполголоса, но достаточно отчетливо:

— Слушай, этот старикан ко мне клеится.

Я замер. Не нарочно. Просто остановился, как будто меня дернули за плечо.

— Да ну, — отозвалась Ася.

— Ну а как это еще понимать? То «давайте помогу», то «вам бы чаю», то смотрит все время так странно. Мне это вообще не нравится.

Я стоял по ту сторону двери, с пачкой пластиковых стаканчиков в руках, и чувствовал, как лицо медленно заливает тяжелый, густой стыд. Вот оно, значит, как это выглядит со стороны.

И ведь она имела право так подумать.

Молодая девушка на работе не обязана разбираться в чужих душевных провалах. Не обязана понимать, на кого она похожа, что именно во мне дрогнуло, какую память подняло. Для нее все было проще: взрослый мужчина проявляет к ней непрошеное внимание.

И, если честно, мир слишком часто дает женщинам причины настораживаться, чтобы осуждать ее за это.

— Я сегодня ему прямо покажу, чтобы не подходил, — сказала Вероника.

— Подожди, — уже серьезнее ответила Ася. — По-моему, ты не так это видишь.

— А как?

Наступила короткая пауза. Потом Ася сказала тише:

— Он не клеится. Он смотрит на тебя не как мужики смотрят, когда клеятся. Не знаю, как объяснить... Как будто ты ему кого-то напоминаешь. Или как отец смотрит.

Вероника фыркнула.

— Да ну тебя.

— Нет, правда. Разве ты не видишь? Он даже рядом с тобой неловкий какой-то, будто сам пугается. Если бы он к тебе подкатывал, это было бы совсем по-другому.

Я стоял неподвижно.

Стыд никуда не делся, но к нему примешалось другое — странная благодарность к этой девчонке, которая увидела то, что я сам не сумел вовремя скрыть и объяснить.

Ася продолжила, уже совсем спокойно:

— Честно? Я бы не отказалась, чтобы кто-нибудь так же по-отцовски обо мне заботился. Чтобы заметил, что я голодная, злая и третий день живу на кофе. А то всем вообще плевать.

Несколько секунд было тихо.

Потом Вероника сказала уже не так уверенно:

— Может быть. Но мне все равно неприятно.

— Ну так и держи дистанцию, — ответила Ася. — Только не делай из него маньяка, если он просто... не знаю... добрый какой-то. Или несчастливый.

Я пошел дальше, не дожидаясь продолжения. Пластиковые стаканчики в руках вдруг стали очень неудобными.

После этого я решил для себя твердо: все. Никаких лишних слов. Никакой опеки. Никаких советов, даже если она придет без пальто в ноябре и будет кашлять на весь этаж. В банке я работник хозчасти, а не отец ничьим детям, и тем более не этой девушке, которая и без того уже неправильно меня поняла.

Это было разумно. И это было мучительно. Потому что сердце редко слушается формулировок, которые так легко принимает ум.

На следующий день Вероника вела себя подчеркнуто сдержанно. Не грубо. Не демонстративно, но достаточно ясно.

Если я подходил к кулеру, возле которого стояла она, она чуть отворачивалась. Если мне приходилось что-то поправлять у автомата рядом с ее столом, она сразу углублялась в монитор. Если мы случайно сталкивались в коридоре, она коротко кивала и проходила мимо.

Я не навязывался. Да и не имел права.

Только один раз она сама неожиданно остановилась, когда я нес коробку бумаги мимо их отдела.

— Извините, — сказала она негромко.

Я посмотрел на нее.

— За что?

Она повела плечом.

— Может, я... слишком резко тогда.

Я понял, что это максимум, на который она сейчас способна, и ответил так же спокойно:

— Ничего страшного. Вы правильно сделали, что обозначили границы.

Она явно не ожидала такого ответа.

— Я не хотела вас обидеть.

— А я не хотел вас ставить в неудобное положение, — сказал я. — Значит, оба будем внимательнее.

На мгновение мне показалось, что она сейчас улыбнется. Но нет. Только кивнула.

— Хорошо.

И ушла. С тех пор в ее взгляде стало меньше настороженной резкости, но отгороженность осталась.

Она уже не смотрела на меня как на угрозу — скорее как на человека, с которым нужно держать правильную, безопасную дистанцию. Вежливо. Холодновато. Без лишней близости.

И, наверное, это было справедливо. Не все чувства, даже самые чистые, должны быть приняты другой стороной с благодарностью. Иногда они просто слишком личные, слишком неуместные, слишком нагруженные чужим прошлым.

А чужие молодые девочки не обязаны становиться вместилищем твоей утраченной отцовской нежности только потому, что похожи на того, кого у тебя отняла жизнь. Это я тоже должен был понять. И все-таки, когда через пару дней я проходил мимо их комнаты и услышал, как Ася ворчит:

— Вероника, надень ты уже хоть что-нибудь на шею, продует опять, — а та в ответ устало бросает:

— Отстань, мамочка, — я невольно усмехнулся.

Потому что, кажется, мир все же нашел способ позаботиться о ней без моего участия. И, может быть, именно так было лучше.