Андрей Помыткин – Глас безмолвия (страница 1)
Андрей Помыткин
Глас безмолвия
Глава 1
ГЛАВА 1
В которой Агата проклинает всё на свете, а мир даёт ей повод
Трава пахла полынью и утренней росой. Агата любила этот запах. Он был единственным, что не врало.
Она стояла на коленях на опушке Кленовского леса, запустив пальцы в сырую землю, и слушала, как дышит поле. Это было её главное умение — слушать. Не ушами, а всем телом, кончиками пальцев, кожей, даже зубами. Она чувствовала, как под слоем чернозёма шевелились корни, как где-то глубоко, на недосягаемой глубине, просыпался после зимы старый корень, который помнил ещё тех людей, что строили эту деревню двести лет назад.
— Ну и? — раздался голос из-за её спины. — Ты будешь ещё час сидеть на пятой точке или скажешь наконец, что там у тебя?
Агата не обернулась. Она знала, что за её спиной стоит Михалыч, её единственный и оттого самый надоедливый пациент. Местный кузнец, который в свои пятьдесят два года умудрился схватить простуду, потому что решил, что «магия железа сильнее магии ветра», и вышел ковать под дождь без шапки.
— У тебя температура? — спросила она, не оборачиваясь.
— Нет, — буркнул он. — Я вообще здоров, как бык. Пришёл вот проверить, не померла ли ты тут от голода, сидючи в лесу.
Агата вздохнула и наконец поднялась. Отряхнула юбку, поправила корсет, который вечно сползал на одно плечо, и повернулась к кузнецу.
Михалыч стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с тем особым выражением, которое в Кленовке называли «старостовским». Хотя старостой он не был. Старостой была его жена, Матрёна, но Михалыч считал, что если он кузнец, то он главный по силе, а значит, и по правде.
— Ты заболел, Михалыч, — сказала Агата. — Я же вижу.
— А ты откуда знаешь? Спиной, что ли, чуешь?
— Слышу, как ты дышишь. С хрипом. И кашляешь ты уже третий раз, пока я тут стою.
Михалыч поперхнулся и закашлялся. Агата улыбнулась.
— Вот. Давай сюда руку.
Она подошла к нему, взяла его мозолистую, пахнущую металлом ладонь и прижала пальцы к запястью. Михалыч засопел, пытаясь сделать вид, что ему неинтересно, но Агата чувствовала, как бьётся его пульс — слишком быстро, слишком неровно.
— Ложись, — сказала она коротко. — Три дня будешь пить отвар из зверобоя и малины. И без работы.
— Так я ж лошадь подковать должен! — возмутился он.
— Лошадь подождёт. А если ты помрёшь, лошадь будет подковывать кто-то другой. И платить ему будешь не ты, а твоя вдова. Ты этого хочешь?
Михалыч открыл рот, чтобы возразить, но Агата уже развернулась и пошла к своей избе, стоявшей на самом краю деревни, прямо у кромки леса. Дом был старым, но крепким. Дед Агаты построил его из лиственницы, которая не гниёт, и поставил на каменный фундамент, чтобы даже в самые сильные паводки вода не зашла внутрь.
Сейчас, в мае, вокруг дома цвела сирень. Целая стена белых и лиловых гроздьев, от которых голова шла кругом. Агата любила сирень. И ненавидела её одновременно. Потому что запах сирени напоминал ей об отце.
Она вошла в дом, бросила корзину с травами на лавку и подошла к печи. В углу, на подоконнике, стояли три глиняных горшка, в которых она выращивала лекарственные растения для своих отваров. Агата присела на корточки и провела пальцем по листу мяты, проверяя, не нужна ли ей вода.
Мята была в порядке. А вот мелисса — та, что стояла справа — подвяла. Её листья стали жёлтыми и скрутились на концах.
— Что за ерунда? — пробормотала Агата. — Я же поливала тебя вчера.
Она поднесла горшок поближе к свету и присмотрелась. Мелисса не была засушена — она была высушена. Это была разница. Будто кто-то за несколько часов вытянул из неё всю влагу, всю жизнь, оставив только хрупкую, ломкую оболочку.
Агата нахмурилась. Такого с её растениями ещё не случалось. Она была хорошей хозяйкой, она знала, сколько воды нужно каждому цветку, в какое время суток лучше их поливать и когда пересаживать. Мелисса не могла засохнуть просто так.
— Странно, — сказала она вслух.
Откуда-то издалека донёсся звук — дребезжащий, металлический. Агата выглянула в окно и увидела, как над деревней пролетает «жучка». Маленький артефакт размером с кулак, похожий на механическую стрекозу, с крыльями из тонкой бронзы и светящимся кристаллом в брюшке.
Жучка была почтовой. Она несла письма из Технограда. Агата скривилась.
— Иди ты к лешему, — буркнула она. — Опять от Кострова, наверное.
Жучка, как назло, сделала круг над её избой и приземлилась прямо на подоконник. Крылья сложились, кристалл погас. Из маленького отсека в брюшке выпал запечатанный конверт с гербом Совета Архитекторов.
Агата взяла конверт двумя пальцами, будто тот был заразным. Она не любила Техноград. Там, в городе из кирпича и стекла, пахло маслом и озоном, а магия была запрещена, потому что она «мешала машинам». Её отец, когда был жив, называл Техноград «могильником», потому что в нём хоронили душу.
Она разорвала конверт и пробежала глазами письмо. Оно было коротким:
Агата сжала письмо в кулак и, не выдержав, швырнула его в печь. Бумага вспыхнула и сгорела за мгновение, превратившись в чёрный пепел.
— Идиоты! — крикнула она в пустоту. — Проверка знаний! Да я тут, между прочим, всю деревню лечу! И коров, и лошадей, и этих ваших дирижаблистов, когда они падают с небес!
Она замерла, переводя дыхание. Потом провела рукой по лицу и выдохнула.
— Ладно. Значит, надо ехать.
Агата взяла с вешалки старый, потрёпанный плащ отца и накинула его на плечи. Плащ был ей велик, но она носила его уже три года и менять не собиралась. Он пах отцом — деревом, книгами и тайнами.
Она уже взялась за дверную ручку, когда заметила ещё одну странность. На полу, у порога, лежал цветок. Тот самый, что утром рос у крыльца — полевой василёк. Теперь он лежал на досках, засохший до хруста, будто его кто-то сорвал и забыл. Но Агата знала, что она не рвала васильков. Она их не любила — они слишком быстро вяли.
Она подняла цветок. Он рассыпался в её руке, как пепел.
— Что за чертовщина? — прошептала она.
В этот момент на улице раздался громкий, пронзительный лай. Это был не обычный лай — это был тревожный, заливистый, почти истеричный. Лай Белки, её собаки. Белка никогда не лаяла без причины. В прошлом году она промолчала даже тогда, когда в деревню забрёл медведь.
Агата выбежала из дома.
На улице было тихо. Солнце стояло высоко, летний день обещал быть жарким. Но Белка стояла у калитки, ощетинившись, и лаяла на лес.
— Что там, девочка? — спросила Агата, подходя к собаке. — Там кто-то есть?
Белка, в ответ на её голос, поджала хвост и тявкнула куда-то в сторону тропы, ведущей от леса к деревне. Агата прищурилась и вгляделась вдаль.
Вдоль опушки, утопая в высокой траве, лежал человек.
Агата замерла. Человек не двигался. Он лежал на животе, одна рука была неестественно вывернута, под ним уже начинала растекаться тёмная лужа. Это была кровь.
— Господи, — выдохнула она и побежала.
Собака заливисто залаяла, но не кинулась следом — она осталась стоять у калитки и смотрела на человека волчьим взглядом.
Агата бежала так быстро, как только могла, и уже через минуту была рядом. Она опустилась на колени, перевернула тело на спину и замерла.
Перед ней лежал мужчина. Ему было лет тридцать, не больше. Лицо — острое, с высокими скулами и прямой линией носа, покрытое лёгкой щетиной. В уголке губ засохла кровь. Глаза были закрыты, но даже сквозь веки чувствовалась какая-то тяжесть — будто он не просто потерял сознание, а провалился в очень глубокий, очень тёмный сон.
Агата быстро обследовала его. Огнестрельных ран не было. Были рваные раны — как будто его кто-то царапал металлическими когтями. Одна была на плече, глубокая, почти до кости. Вторая — на боку. И ещё одна, самая страшная, под левым ребром.
— Кто же тебя так? — пробормотала она, расстегивая его куртку.
Мужчина не отреагировал. Он был без сознания, но его тело дышало — слишком часто и поверхностно. Агата понимала: без помощи он умрёт через час-два.
— Я тебя не брошу, — сказала она, обращаясь больше к себе, чем к нему. — Держись.
Она нащупала у него пульс — слабый, нитевидный. Потом перекинула его руку через плечо и попыталась поднять.
Он был тяжелее, чем казался. Не жирный, нет — поджарый, сухой, как костяк. Но вес был каким-то неправильным, словно он был сделан из камня. Агата кряхтела, но кое-как дотащила его до калитки. Белка уже сидела в стороне, не лаяла, не скулила, просто смотрела.
— Спасибо за помощь, — проворчала Агата, волоча тело к избе. — Ещё и ты на меня пялишься.
Она затащила мужчину в дом, уложила на топчан у печи. Он не открывал глаз. Агата быстро развела огонь, поставила греться воду, достала из шкафа чистые тряпки и несколько баночек с мазями.