Андрей Поляков – Москва и мертвичи (страница 57)
Но все это казалось теперь неважно.
Она не понимала больше, зачем защищать всех этих людей. Они вечно бегут по делам, стоят в пробках, женятся, заводят собак, врут и воруют, обсуждают новые рестораны и сериалы, ссорятся и мирятся, а главное, становятся тебе близкими, а потом умирают, снова и снова, плавая в формалине. Они либо гибли из-за нее, либо умирали сами, но в любом случае оставляли ее одну.
Она еще не решила окончательно, но ей хотелось уволиться из МПД и начать жизнь с нуля: никаких больше новостей, политики, заговоров, убийств и расследований. Бывших, конечно, не бывает, за ней будут присматривать, чтобы держала язык за зубами, возможно, обратятся когда-то за советом, через какое-то время наверняка позовут обратно. Она будет по-прежнему
Обо всем этом еще было время подумать.
Надо бы проведать мать.
* * *
Ранней весной Агафья приехала ночью на смотровую на Воробьевых горах.
Начинался дождь, было холодно и ветрено, но она все равно вылезла из такси и направилась к перилам. На плече у нее была черная холщовая сумка.
Игнатова долго стояла у парапета, словно пытаясь что-то сказать неспящей столице. Погода была паршивая, но зима уже точно была повержена. У деревьев на склонах появились первые почки, вылезла из-под снега пожухлая трава, пахло обновлением природы и обещанием новой жизни. Нигде не было ни одного орлика, лишь обычные московские голуби, вороны и воробьи. Весна пришла.
Агафья расплакалась. Она перегнулась через перила и закричала в пустоту:
– Во мне нет зла! Нет зла, мама! Нет зла!
Почти никто не услышал ее крик. Москва была безучастна, а на смотровой было пусто, лишь продавец в палатке с хот-догами поежился от доносящихся воплей.
Продолжая рыдать, она залезла в сумку и достала дрожащими руками урну. Она была легкой, но сейчас весила, словно тонну. Агафья аккуратно сняла крышку и стала вытряхивать ее содержимое над перилами.
Ветер подхватывал пепел и нес его над столицей – мимо фуникулера и горнолыжного спуска к Москве-реке, к «Лужникам» с величественной подсвеченной ареной, к Хамовникам с элитной недвижимостью, к светящимся небоскребам Сити, огням Третьего кольца и спящим павильонам «Мосфильма». На лице было мокро, падало с неба, текло из глаз, а ветер дул все сильнее, уже сбивал ее с ног и уносил частички Димы все дальше и дальше, в бесконечные районы этого муравейника, населенного людьми и нелюдью.
Скоро урна опустела. Дима растворялся в Москве и сам становился городом, который так любил.
* * *
Из глубин ночи дорогу на столицу разглядывали многие тысячи пар глаз.
В лесах, реках и болотах под Подольском и Кубинкой, Красногорском и Королевым, Балашихой и Долгопрудным собирались они, намерившиеся взять реванш и вернуть себе власть над столицей, а с ней и страной. Иные из них ждали этого часа двести лет. Часа отомстить за годы изгнания, существования под угрозой уничтожения, годы голода, пряток от преследователей и подавленной воли.
Собранные под неизвестными знаменами, никогда раньше не стояли в одном строю калужские водяные и ярославские лешие, курские мавки и воронежские полудницы, волгоградские лихие сестры и саратовские волколаки, среди них и Алексей Хунд, владимирские банники и суздальские кикиморы, тамбовские ночницы и кировские жердяи, примкнувшие к ним московские черные ведьмы, в их рядах Раиса, и тверские козлы.
Среди них было и еще две пары глаз. Сгустившаяся тьма вокруг одних еле слышно шипела и клубилась красными всполохами от ярости. Другие глаза, бледно-серые, очень старые и уставшие, казалось, смотрели почти равнодушно. Третьих, похожих на крысячьи, не было, они ждали в столице.
Все эти глаза смотрели туда, в сторону огромного города, в который их первые группы уже входили и встречали слабое сопротивление от сражающегося на несколько фронтов министерства. Была пасмурная весна, прохожих и автомобилей на улицах почти не наблюдалось, то тут, то там разгоралось пламя пожаров, высоко взлетали клубы черного дыма, и в воздухе чувствовалась гарь. Орлики хищно кружили над городом в поисках добычи, а в подвалах толпы мертвичей раздирали вопивших горожан на куски.
Тот, что с уставшими глазами, наконец махнул рукой, и все огромное собравшееся войско двинулось в сторону Москвы.
Второй акт начался.
Эпилог
Я – это город.
Город – это я.
Мой вечный город беспокойно спит. Кажется, где-то разгораются пожары, но мой сон глубок. Мне снятся монголы и немцы, стрелецкие бунты и кремлевские юнкера, демонстрации и комендантские часы, траур и ликование толп, слезы радости и слезы горя, смерть и новая жизнь, периоды упадка и ударного строительства. Что бы ни происходило, моей крови, москвичей, становится только больше и несется она все быстрее с каждым годом.
Иногда я созерцаю себя. Поутру лечу воробьем вдоль полузаброшенных берегов Яузы, от самых шлюзов, у которых под взглядами статуй сталинского ампира уже заседают рыбаки, а рядом плещутся кораблики очистного флота. Я несусь курьером-велосипедистом к Таганке, где Коммунистический тупик упирается в улицу Солженицына, здесь так тихо по вечерам, но недоброе таится в рассыпающихся усадьбах. Бомжом роюсь в баках захламленного и засыпанного прошлогодней листвой проезда у Большого Устьинского моста, модным редактором лениво пишу о городских новостях в глянцевый журнал, водителем трамвая с пыхтением перевожу ломиком стрелки рельс. Ураганом обрушиваюсь на Красную Пресню и шатаю шпили католического собора, ему не впервой, а потом легким дождичком глажу заброшенный институт на Китай-городе, уже десятилетия он стоит под зеленой сеткой.
Я взмываю и парю над столицей: вот опять перекрыта вечно заплеванная жвачкой площадь Революции, а вот школьники смеются над клоуном у цирка на Цветном бульваре, называя его «памятником Пеннивайзу», не зная, что он действительно опасен. В Нагатинском Затоне еще стонут затонувшие и ненайденные корабли, а жители домов, построенных на месте Ховринской больницы, удивляются недоброй ауре этого места. На Поварской взирает на москвичей Фемида без повязки на глазах, горожане смеются, но те, что с даром, понимают. У «ГЭС-2» так и стоит «Большая глина», и ее никто не называет иначе, как «какашка». Несутся электросамокаты, на Патриарших устраивают дрифт «Феррари», десятки кораблей идут по Москве-реке с тысячами туристов на борту, не подозревая, кто водится на глубине. Парадным строем едут рыжие поливалки, обдавая струями тротуары, свежепомытые машины, велосипедистов и прохожих.
Крысой я забегаю на Даниловский гастрорынок, голубем сижу на голове поэта на Пушкинской площади, бродячей собакой удивленно изучаю памятник Сталину, спрятавшийся за зданием старой Третьяковки.
Иногда поднятым в воздух перышком меня влечет в сторону Дворца пионеров и Воробьевых гор.
И тогда на мгновение я вспоминаю, кто я на самом деле.
А потом наступает ночь.
И снова ведут свой неравный бой агенты МПД.
И снова собирается Черный Кремль, и одна башня воюет с другой.
И мертвые завидуют живым.
Это моя вторая книга, и она строилась не сразу, почти как Москва. За несколько лет она пережила со мной массу хорошего и плохого, и я никогда не забуду, в какой ситуации писал ту или иную главу. Много раз я был готов бросить это дело. Спасибо себе, что усилием воли сажал себя каждый вечер и писал, писал, писал или смотрел в пустой монитор.
Спасибо моей жене Полине. Ты одно большое вдохновение.
Спасибо маме за поддержку.
Спасибо музе, что приходила.
Спасибо Москве. Столица, я люблю тебя, хоть ты и можешь довести до белого каления. Когда тепло, люблю тебя больше.
Именно жизнь в Москве вдохновила меня на написание этой книги. Все ее загадки и тайны, древние укромные уголки и уютные дворики, широкие проспекты и кривые улочки, гигантские площади и тенистые скверики. Я живу здесь всю жизнь, но все равно нахожу что-то новое, когда гуляю куда глаза глядят по центру, стоит лишь зайти в незнакомую арку или повернуть в переулок, где еще не был.
Второй мой любимый город – Лондон. Спасибо ему. Когда-нибудь еще свидимся.
Моему хоуми Гиляровскому спасибо за идею для главы и названия.
Привет Пелевину (обоим), Веркину, Гейману, Пирсу, Пауэрсу и Джемисин.
Спасибо самым разнообразным источникам, к которым я обращался при написании этой книги. Особенно «Русской демонологии» Виктора Калашникова, «Русскому народному чернокнижию» Ивана Сахарова, «Непарадной Москве» Елены Крижевской, «Мифологическому бестиарию народов России», журналам «Правила жизни» и «Мир криминала» (RIP), москвоведам, чьи экскурсии я посещал, а блоги – читал, а также глубинам интернета и любителям болотных механизмов.
Спасибо первым читателям: Полина Полякова, Елена Полякова, Юрий Ушаков, Денис Лукьянов, Николай Тихонов, Анжелика Халикова, Александр Пахотенко.
Подписывайтесь на мой аккаунт в Литрес и Телеграм «Пиарщик пишет», если вам понравилось: @prwrites
Министерство не прощается с вами. Примечания автора
«Растыка» – локальное словечко, присущее жителям Волгоградской и некоторых других областей. Синоним слов «растяпа», «неуклюжий». Используется до сих пор.
Почти все упомянутые в книжке существа взяты мной из фольклора и мифологии России и других стран. В России их столько, помимо леших, русалок и упырей, что хватит еще на десять книжек. Я не искал женских персонажей с голой грудью специально, наши предки их так изображали.