Андрей Платонов – Том 1. Усомнившийся Макар (страница 54)
Мир вздрогнул, как от удара по ране, от этого сообщения. Еще тише стали люди от дум, и машины заревели от великой работы.
Обнажился враг – Тайна.
И началось наступление. Между источником силы и приемником нет никакого влияния, а передача совершается. Какая же это сила?
Сознание не терпит неизвестности, оно открывает борьбу за сохранение истины.
Для успешности борьбы были уничтожены пережитки – женщины. (Они втайне влияли еще на самих инженеров и немного обессиливали их мысль чувством.)
Инженер Электрон стал впереди наступления. Тайна тяготила людей, как голод, и от нее можно потерять бессмертие и силу науки.
Электрон дал приказание по коллективу человечества от имени передовых отрядов наступающего сознания: «Через час все женщины должны быть уничтожены короткими разрядами. Невозможно эту тяжесть нести на такую гору. Мы упадем раньше победы».
Мир задумался. И тишина была страшнее боя, а рев машин, как древний водопад.
Скоро Электрон затрепетал опять ручонками-веточками и дал сообщение:
«Кончено. Материя стремится к уравнению разнородности своего химического состава, к общему виду, единому веществу – к созданию материи одного простого химического знака. Уравнивающие силы пронизывают пространства от вещества большей химической напряженности к меньшей. Это было скрыто. При перегрузке молекул током создаются особо выгодные условия для такой взаимной уравнивающей передачи сил: их течет тогда особенно много. И заработавшая машина на Напоре 101 превратила эти химические силы в движение, чтобы освободиться от их избытка».
И опять мир стал искать тайн, а до времени успокоился. Из Северного полюса бил белый столб пламени, и на небе горела электромагнитная звезда в знак всех побед.
Искусством в те века была логика полной, чистой мысли, а наукой – это же самое, а жизнью – наука.
Жизнь перешла в сознание и уничтожила собою природу оттого, что были раньше люди, которые объявили весь мир врагом человечества и предсказали ему смерть от человека. И оттого, что сознание стало душой человека.
Или мир, или человечество. Такая была задача – и человечество решило кончить мир, чтобы начать себя от его конца, когда оно останется одно, само с собой. Теперь это было близко – природы оставалось немного: несколько черных точек, остальное было человечество – сознание.
Мир можно полюбить, когда он станет человечеством, истиной, а вне нас – он худший враг, слепой несвязанный зверь. И ему был сказан конец.
Я снова очнулся Пережитком в глубокой сияющей точке совершенного сознания, Большого Одного; перестал видеть, и во мне зашептали хрипучие голоса страсти и родилось желание сладкой теплоты и пота. Моя сущность во мне выла и просила невозможного, и я дрожал от страха и истомы в изумрудной точке сознания, в глубине разрушенной вселенной. Теперь ничего нет: Большой Один да я. Моя погибель близка, и тогда сознание успокоится, и станет так, как будто его нет, один пустой колодезь в бездну.
И я поднялся, и везде все засветилось, потому что я увидел, как кругом было хорошо и тихо, как в идущие века.
Я понял, что я больше Большого Одного; он уже все узнал, дошел до конца, до покоя, он полон, а я нищий в этом мире нищих, самый тихий и простой.
Я настолько ничтожен и пуст, что мне мало вселенной и даже полного сознания всей истины, чтобы наполниться до краев и окончиться. Нет ничего такого большого, что бы уменьшило мое ничтожество, и я оттого больше всех. Во мне все человечество со всем своим грядущим и вся вселенная с своими тайнами, с Большим Одним. И все это капля для моей жажды.
Ерик*
Жил на этом свете в Ендовищах один мужик по названью Ерик. Человек он был молодой, а сильный и большой. Бабы не имел и чего-то то и дело чхал.
Не было веселее Ерика на свете: никогда в нем не сокрушалась душа и не скорбело сердце. По этому миру Ерик был как раз впору.
Шли по улице мужики, и шел им навстречу Ерик и чхал.
– Во, карежить его, – говорили мужики, – должно, воздухи в душу не пролезают. Дух не по ем.
– Да. Должно, так… Дерет его чох, поди ж ты!
– Такой уж чудотворный человек.
А Ерик любил дышать, любил всякий дух и чхал для потехи. Радость он чуял во всем и на все отзывался.
Занимался он многими делами – пахал, думал, ходил по полю и считал облака. К вечеру он ворочался на деревню и щупал девок.
Ерик не верил ни в Бога, ни во врага.
– Все человечье, – думал он, – и нет у земли концов. Что захочу, беспременно сделаю. Захочу – скорбь произведу, захочу – радость.
И Ерик, правда, делал многие дела и был душевный человек, хотя и жил один без бабы, как супостат, и приплясывал, когда звонили к обедне.
Раз приходит к нему враг рода человеческого и говорит:
– Хошь, я тебя научу людей из глины лепить?
– Давай, – сказал Ерик.
– А что дашь?
– Лапоть.
– А еще чего?
– Чего ж еще: бери, вон, корчажку, чуни, юбку… Не обижу, не бойсь.
– Да ладно уж, вижу, – сказал враг и научил Ерика людей лепить из глины, из земли и всякой пакости, если ее наслюнявить.
Наделал Ерик людей целый полк и распустил их по всему пузу земли, искать у нее четырех концов. Разошлись вражьи и Ериковы дети и пропали: ни слуху ни духу. И Ерик уж позабыл их и принялся за новое дело – задумал небо проломить и голову в дырку наверх просунуть и поглядеть – есть там Бог иль спрятался.
Ходил он опять по полю под облаками и думал обо всем – отчего так хорошо на свете, когда ничего нету тут хорошего и все дела известны. Ночью небо ближе и глядят с него звезды – змеиные глаза. У девок по вечерам сиськи распухают и слезы на глазах.
Отчего еще глаза у них похожи на озера, когда на дне туманом ходят небеса. Колдуны и старухи говорят, что у святых в глазах звезд больше, чем на небе.
Ведьма, дурья голова, – в глазу одна звезда, зато она добрее всей звериной бездны наверху.
С мужиками Ерик водился по-братски – они чуяли друг в друге человеков и не смущались, что жили, как брошенные, одни в своей деревне без всего света. Из каждой хаты видно небо, а с неба виден весь свет. И в тихую ночь можно слышать все голоса, как перекликаются люди друг с другом по земле.
И прошел раз слух: объявились гдей-то вражьи дети и выворачивают будто пузо земли наружу кишками и печенками. Всю пакость нутреную будто даром показывают всем на потеху и утешенье. Отреклись они от Бога и врага рода человеческого, опередили их и задумали переворотить мир и показать всем, что он есть пакость и потеха. Нужно, дескать, самим сделать другую землю сначала.
Заухмылялся Ерик с народом: Бог с врагом – давно други и сватья, ад с раем всегда перекликаются. И хоть вражьи дети задумали дело такое, да сами-то на врага не похожи – не то хуже, не то лучше.
На Егорьев день появилась на небе прорубь, высунулась оттуда насмешливая голая голова и опять спряталась.
– Ах, враг тебя нанюхай, – хохотали мужики.
Вечером девки пошли хороводом и пели до полночи над прудом. Ждали других женихов, не своих ребят с оголтелыми рожами.
Дней через пять обломилось небо и выворотилась земля. Полилась отовсюду пакость и нечистота. Все увидели, что такое был белый свет, и насмеялись над ним.
Мир кончился потешением и радостью. Земля и небо оказались пакостью, курником, и никому не были больше надобны. Ериков полк наделал делов.
Ночью все пропало, и очутились люди близко друг к другу, и остались навсегда одни.
Воротились с пустыми руками пастухи и вдарили в жалейки.
Одно дело кончилось, а другое началось.
Поэма мысли*
На земле так тихо, что падают звезды. В своем сердце мы носим свою тоску и жажду невозможного. Сердце это корень, из которого растет и растет человек, это обитель вечной надежды и влюбленности. Самое большое чудо – это то, что мы все еще живы, живы в холодной бездне, в черной пустынной яме, полной звезд и костров. В хаосе, где бьются планеты друг о друга, как барабаны, где взрываются солнца, где крутится вихрем пламенная пучина, мы еще веселее живем. Но все изменяется, все предается могучей работе. Вот мы сидим и думаем. Если бы вы были счастливы, вы не пришли бы сюда. Холодный пустынный ветер обнимает землю, и люди жмутся друг к другу; каждый шепчет другому про свое отчаяние и надежду, про свое сомнение, и другой слушает его, как мертвец. Каждый узнает в другом свое сердце, и он слушает и слушает.
Если мир такой, какой он есть, это хорошо. И мы живем и радуемся, потому что душа человека всегда жених, ищущий свою невесту. Наша жизнь – всегда влюбленность, высокий пламенный цвет, которому мало влаги во всей вселенной. Но есть тайная, сокровенная мысль, есть в нас глубокий колодезь. Мы там видим, что и эта жизнь, этот мир мог бы быть иным – лучшим и чудесным, чем есть. Есть бесконечность путей, а мы идем только по одному. Другие пути лежат пустынными и просторными, на них никого нет. Мы же идем смеющейся любящей толпой по одной случайной дороге. А есть другие, прямые и дальние дороги. И мы могли бы идти по ним. Вселенная могла бы быть иной, и человек мог бы поворотить ее на лучшую дорогу. Но этого нет и, может, не будет. От такой мысли захлопывается сердце и замораживается жизнь. Все могло бы быть иным, лучшим и высшим, и никогда не будет.
Почему же не может спастись мир, то есть перейти на иную дорогу; почему он так волнуется, изменяется, но стоит на месте?