Андрей Платонов – Том 1. Усомнившийся Макар (страница 56)
Может, нету мира. Но машины дробили металл, подшипники накалялись, моторы выли, и здания от них дрожали – и мы сомневались.
Но в такие минуты нас схватывала тоска, и мы сокращали напор энергии, под нами исчезала материя.
Чагов вспомнил эти миги, когда машины перегружали сверх нормы до невозможного, когда в кочегарках плавились дверцы топок, и динамо ревела, и между проводами вспыхивали молнии, когда забывалась наука и выступало человеческое безумие и вера в свои машины, в сознательность организованного металла, в товарищество жизни с материей; и над всем телом Массы, слившейся с машинами, бегал, и охватывал, и пронизывал его электрический ток – разум работающей Массы, урегулированная, точная мысль, новое, великое сознание.
На вершинах труда исчезает мир, и ты свободен, и тебе не страшно. Не пустыня кругом тебя, а убегающие от тебя звезды. Ты свободен, ты больше, не ненавидишь, не любишь и не мыслишь. Ты только знаешь. И другая, неведомая сила взорвется в тебе, какой тут нет имени.
Нежно и тонко где-то далеко запела птичка, будто заплакал ребенок. Чагов посмотрел на небо, на тишину, и старая боль от нестерпимой зовущей красоты вселенной впилась в него. Будто позвала она его, как девушка, которую Чагов всегда любил и которой не было на свете:
– Родной мой.
И он заплакал, как одинокий древний человек. Звезды в мраке качались, как цветы, и оседала густая роса.
Чагов поднялся и вышел из оврага. Далеко также горел и не потухал костер уснувшего человека. Выл гудок на заводе, распуская ночную смену, и тяжело дышала паром электрическая станция. Он вспомнил машины, великих товарищей, спящих до утреннего гудка, и засмеялся от радости и надежды.
– Мы идем к тебе, неведомый мир, мы очарованы тобой, и мы никогда не умрем.
Чагов вытянулся, кровь хлынула от сердца, и он задрожал от силы и бессмертия.
Внезапная, страшная мысль ударила его. Он остановился и потер руки.
Он долго не мог понять, что ему делать и нужно ли теперь идти в город, нужно ли работать. Красная звезда пробичевала небо и бесшумно исчезла в пустоте, озарив смутные дороги и какого-то человека на них.
Больше ничего не было видно.
Чагов очнулся. Низко блестел поздний месяц. Мертвая земля лежала без конца. Спали в городе товарищи.
В этот миг могла случиться страшная катастрофа, и никто бы не спасся. Человечество увидело бы только иной сон. Один Чагов больше не увидел бы сна и бился бы один с разбушевавшимся миром до конца, до смерти в восторге. И может, победил бы и увидел последний, бесконечный сон.
Чагов понял свою внезапную пронесшуюся мысль.
– А что если и мысль, и жажда истины есть только та же простая сила, как голод или ритмическое колебание крови в теле, только хорошо организованная, высшая форма этой простейшей силы… И поэтому мысль и истина – ничтожество в бездонной пучине вселенной, вселенная имеет более великие ценности, неизвестные человеку. Тогда работа Масс не имеет того смысла и цели, какие мы думаем, тогда сама полная победа Масс над природой есть только победа природы же над своим неравновесием, а не победа внешней силы – человечества – ради человечества. Тогда все это слишком ничтожно и потому ненужно.
Мысль есть жизнь моего тела, и тело произвело мысль ради себя, а земля произвела тело ради себя.
Чагов пошел.
– А тогда мы-то на что? Мы восстанем и на это, раз это так, но не обманемся и биться за ложь, за мечту не будем. Тогда мы восстанем и на мысль, и на истину, и на себя, но добьемся конца.
Без усилия, без муки, вольно и высоко вскинулся в нем живой неистребимый дух, строящий надежды и радость везде, где есть тьма и сомнение. И он неуловимо, безмолвно и без мысли понял свою правду и пошел к городу быстро и свободно, не чуя себя.
Город горел в электричестве.
Чагов оглянулся. Также горел на краю поля костер, может, уже ушедшего человека, но он был так далеко, будто на небе, и звезды были рядом с меркнущим огоньком.
Тихо подошел к Чагову из темноты человек и обнял его. Чагов ответил и поцеловал его. Человек заплакал.
– Что с тобой, товарищ? Человек опомнился и заговорил:
– Я хочу для тебя сделать что-нибудь, я пришел поклониться… Я ходил всю ночь по городу, и никого нигде нету. Я бросился в поле… Я от любви не могу жить и спать…
Его тонкие руки зашелестели по волосам Чагова. Чагов понял: в последнее время, время накануне восстания Масс на вселенную, много стало таких людей, которые поклонялись человеку, молились на него и часто умирали от своей безысходной, невыносимой любви.
Светало. Чагов пришел в общежитие и сел за стол за чертежи любимой машины, за свой великий проект, который он творил, как поэму. В нем опять запела музыка, и его геройская человеческая душа заиграла в железной неоконченной поэме.
Поднялось солнце, и сразу по одной команде заревели тысячи гудков.
Володькин муж*
Машинист компаунд-машины «О» окончательно в разделку расторговался нефтью. Дальше хоть на волах тащи состав. Лил он бабам нефть прямо в корчажки, в чугуны, в дежки – во все, что имеет некоторую закупоренность, пустоту и что можно втупор же опорожнить от еды.
Почитай, вся волость тащила и волокла провиант и даже амуницию к карьеру, где грузился песок, на паровоз к Володькину мужу.
Володькин муж – это есть машинист. Прозвали его так потому, что он был как раз Володькин муж, на него и похож. Володькин муж брал все – не то что молоко там иль муку, а и всякое барахло, кофты, оловянные серьги, щи, монисто, пеньку, кочерыжки, а за сотку нефти просто целовал и щупал девок какие пожирней – тем и расквитывался по совести и тем никого не обижал.
Около паровоза, когда приезжал Володькин муж, всегда стоял табор народонаселения, тут пели песни и зажигали костры, когда вечерело. А девки ходили хороводом, аж подпрыгивали сиськи:
Володькин муж, упористый, невеликий ростом мужчина, стоял на тендере и от ублаготворения тихо и не спеша ухмылялся, ерихонился, и в утробе его тихо переливалось и прело продовольствие. За этот день он почавкал столько, что живот распух и пупок пропал: вся кожа на работу пошла.
– Хоть бы понос аль рвота прохватила, што ль, – думал уж Володькин муж. – А то што ж невтерпеж, ни вздохнуть ни рыгнуть…
И вдруг он рыгнул. Задремавшая было около тормозного рычага сваха Пелагеюшка аж привскочила, схватилась за юбку и одернула ее:
– Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его!.. За упокой новопреставленной Натальи, Федулы со чадами…
Горел костер, и отсвечивала гололыдая луна. Сваха Пелагеюшка икнула и перекрестила во имя Отца и Сына и Святого Духа рот:
– Што, бабка! – опять с рыготиной вырвалось у Володькиного мужа, – ай поминает кто?
– Поминает, касатик, поминает. Поминушки у побирушки.
– Вот же вот. А меня поминает, аж кишка выпирает.
– Да это ты, касатик, обтрескался.
К Володькину мужу подошла какая-то цигарка. Оказался толстый и косой мужчина при жилетке и при часах. Муж стих.
– Слухай, Володимир супруг, меняй паровик!
– Што ты, черт, сколбасился?
– Суть тебе говорю. Полный сурьез мерикандую в карикатическом смысле…
– Што ты, дьявол, чертилин жлоб! Бельмастая гнида, плюху захотел!..
– Ей-ей нет… Очухайся! Сколь мучицы простого размола, если уж рассказывать так, а?
Володькин муж глянул ему в рожу, на архирея похож и воняет от него псиной какой-то.
– Постой, свечка, дай раскину…
– Ничего, с обожданием сурьезней. Подошла бабка с творогом.
– Не ливанешь гаску, родитель?
– Валяй, валяй, еруха! Гас у меня за гашником. Косой мужчина при жилетке вертел другую цигарку и думал о богородице.
– Ну даешь!., твое-мое, а мое у цыгана в сундуке, зимой в бредне… Ну, посусоль палец – и отмачивай!..
– Мыслительный вы человек, Володимир супруг, раз-два – и за кокошник. Десять, што ль, и без никаких! Как вы соображаете?
– Эх, да крой полным ходом без жезла, ошарашка! Звизнуть бы тебе, чтоб сычуг лопнул, мать твоя жабье брюхо… Песню мне теперь охота, аж чтоб ветер в звездах свиристел.
– А это можно певунью-мадамочку предоставить, – преподобно сказал косой. Клонилась и холодела луна, и охаживали руки в боки девки.