Андрей Платонов – Том 1. Усомнившийся Макар (страница 51)
– А как же? Да вот волов свели, плешь их башке, пшеницу тоже посвезли…
– Ничего, ничего, сработаем еще, наживем. Теперь дело видней. Всем плохо, перетерпим.
Старик зашел в кучу солдат, осматривался и слушал.
– Так не ждать их?
– Как хошь, хоть жди, да не дождешься.
– А вы не турецкой будете породы? Крест-то носите?
– Крест сжечь надо, на нем Христа распяли. А породы мы все одной. Это они крест всем несут, а мы крест со своей спины снять хочем, чтоб жилось легче.
– Так-так…
Старик понял все слова и пошел домой обдумывать.
Ушли и большевики. У соседа Родионыча остались нетронутыми две пары волов. Он приходил каждый вечер к Антону Карпычу и радовался и клял.
– А? Ведь хозяин еще я, Карпыч, а? Как скажешь? Може, не воротится фронт николы… И степь и волы – наши, и хаты целы, и хлебом до лета натянем… И крестов с церквей не посшибали, брехня одна была…
Карпыч думал и думал, где истинный бес, где печать и клеймо его?
Не там ли, где волы его. Не крест ли печать бесова… Не можно никак молиться тому, на чем замучили Христа, как же этого никто не узнал?
Он вспомнил веселого хлопца в кожаном картузе. Не бес же он, и клеймо на нем небесное – звезда.
Карпыч уснул и увидел во сне, будто тихо бредут по степи его волы домой с Черноморья.
В мастерских*
– Стратоныч, давай пожуем!
– Давай.
И мы жевали картошку с требухой.
– Нады стою я в очереди, – гундосил Стратоныч. – Аж до двенадцати стоял, ждали все требушного начальника. Ах, грачи!
– Ну, пойдем, попробуем мотор. И мы пошли.
– Давай! – закричал Стратоныч. – Легче, легче, ремень замотаешь! Нельзя так. Стоп!
Я выключил.
– Легче давай, помаленьку! Мотор пошел, и ремни заплясали.
– Вот! Не спеша надо, а то ты рвешь. Перед гудком мы разговорились:
– А што, Стратоныч, давай ребят подговорим, электропоезд сделаем, как, я тебе говорил, в Петрограде сделали. Вечером по два бы часа после гудка оставались, а воскресенье – напролет. Как думаешь?
– А! Так што ж? Давай! Завтра же ребят подговорим.
– Ну да. Вагоны нам дадут, а остальное мы сами обдумаем. Мы его попроще загоним. Двинемся тогда к Ростову, станем на моторах с тобой.
– Обдумать это надо. Приходи-ка ко мне вечером чертежи плановать.
– Ладно. Я уж почти обдумал. У нас будут свои аккумуляторы…
И мы начали обдумывать по вечерам планы. Ребята все согласились.
Мы со Стратонычем думали за всех.
– Горит же вот! Поди ж ты! Ведь надо же обдумать. Солнцу сто очков дает.
И Черепендик в удивлении задумался, он был чернорабочий – колеса катал – и удивлялся всему на свете, и всех любил от удивления.
Электрическую лампочку он особо уважал: самая удивительная вещь.
– А чудочек тепленькая, ишь! – и он поласкал ее ладонью. – Светлые чудеса… А машины-то, машины! Скажи, Степ, на милость, откуда сила только берется, гудовень такая стоит?.. А огонь-то, огонек-то, как замер, и не дышит будто…
Черепендик работал неделю, а раньше жил в деревне и от голода прибежал в город. Он был маленький и добрый человечек.
– Ему бы не работать, а черепендиками торговать, – сказал раз один токарь.
Так его и прозвали: вылитый черепендик он и был.
Увидел он машины в первый раз, испугался, переменился весь и, говорят, молиться стал на них, а прежнего Бога позабыл:
– В нем силы-голосу нет, видимости никакой, – говорил Черепендик.
Через месяц ему отмяло ногу, и он долго пролежал в больнице, а потом ушел на деревню с проповедью, что всякая машина есть бог и чудотворец.
Странники*
Митя ходил каждый день в лавку за хлебом по тихой улице, где уже кончался город и начиналось поле.
Ходить было далеко и жарко, а хорошо – было видно поле и дорога, и по ней шли странники. В сердце поднималось томление, хотелось ему уйти, куда уходят каждый день люди с сумками и никогда не приходят домой.
Хлеб брали в долг – и Митя ходил с книжкой, где лавочник Петр Васильевич писал карандашиком: «узето хе 8 ко». «Взято хлеба на 8 копеек», – догадывался Митя.
Когда шел он с хлебом домой, то садился на камень у заставы и глядел. Скоро будет двенадцать часов: загудит гудок и отец придет обедать, а Митя сидел и думал.
Поле было большое и тихое, и сейчас никто не шел по дороге, все прошли и скрылись за лесом.
Солнце горело, как костер, и не было ни ветра, ни тихого разговора на дороге.
Пыльная лебеда росла на канаве, и внизу, у корешков, у комочков, по бугоркам лазили муравьи и спали божьи коровки.
Митя думал, куда идут дороги и где конец света. Он давно узнал, что и поле, и леса, и странники – днем, как сонные, только ночью начинают жить по-настоящему и шепчутся по вечерам.
Вечером он уходил к ребятам, к Степанихе на огород. По завалинкам пели сверчки, и кто-то сидел и молчал в кустах.
Они сидели под плетнем и слушали, как носятся и поют комарики над головами.
Митя залезал на плетень, и опять было видно поле. Теперь там было темно и ходили там звезды. Оттуда был слышен шум, будто вышли из лесов и оврагов странники и уходили толпою по дороге в другой город.
Днем Митя дрался и играл, а вечером начинал любить и жалеть всех.
Больше всего он любил, чего никогда не видал: дальние неизвестные края, куда хотелось уйти и куда уходили нищие и богомольцы после зари, когда бывает прохладно и тихо.
Небо, плетни и шептавшиеся поля, где ходят и ищут люди по ночам, моргающая звезда звали Митю на дорогу идти до утра, встретить, чего никто не видал.
Он знал, что собаки дохнут и их бросают в канаву. Издох Волчок зимой, и его не нашел больше Митя.
Так было нельзя.
И Митя думал, что странники уходят в другую землю, на конец света, где встречаются со всеми, они жалеют всех и не могут тут оставаться.
Во сне он видел другую землю, где солнце светит днем и ночью, как большой костер, и кругом его сидят радостные тихие странники и Волчок, а вокруг сторожами ходят звезды.
Серега и я*