Андрей Платонов – Том 1. Усомнившийся Макар (страница 5)
Душевный мужичок, что пришел, шлепнул его огромадным кнутовищем по штанам:
– Што за Епишка, успрашиваю, хозяин такой тута?.. Епишка ото сна понял это па-своему:
– Дунь, Дуняш… Не бойсь, уважь!.. Чума с ним, мужиком, сатаной плешивым…
Но этот стеганул по пояснице как следовает, и Епишка вскочил.
– Што!.. Ай я… Дунька, враг, ведьма днепровская!..
Душевный Чульдик поморгал и сказал:
– Добре-е… Дунька? Нет, малый, оближись да вали до хаты, откель вылез, видно так-то…
Ошалелый Епишка вскочил и в портках поплыл через Дон на деревню. Там звонили на колокольне и стояла туча черного дыма с красным вздыхающим животом…
У Чульдика от годов глаза, как говядина, и видел он шагов на пять. Он набил трубку и полез в лодку глядеть перемет, как будто в мире было сплошное благо.
У Епишки, который был зорок на ехидный глаз, горело от горя сердце, и он дул через Дон во всю мочь. На том боку Епишка ухватился за куст и повис на нем, ослабши.
Вот он без духа летит по лугу и держит штаны за ширинку. Бонна его хата. Там спит его девочка в люльке. Она обмокла и хочет есть. А он, Епишка, бродит один по жарким сухим полям и думает неведомо о чем, живет без друга, без родного человека и без причалу.
Теперь его хата занялась полымем от соседского плетня, и Епишка вот мчится и чует, как проваливается его душа, как стоит кровь в жилах и пляшет сухое сердце.
Хата закружилась в огне и ветре, а Епишка упал в пыль на дороге и пополз от немощи.
По всей округе было безлюдье. Полсела полыхало. А Епишка, как белый камень с чужого неба, лежал мертвым и окаянным.
Дон лился на перекатах, и Чульдик сидел в лодке середь реки и нанизывал червей на крючки. Он был там свой, питаясь из реки и думая над ней.
Обгорелый Епишка похирел дня в три и стих.
Чульдик вырыл ему яму в углу кладбища, где гадили и курили ребята, когда шла обедня, и закопал Епишку вместе с девочкой.
– И дело с концом, – подумал он и пошел себе.
Пять дней Чульдик таскал бирючков, подустов и голавлей и ни разу не помянул Епишку.
На шестой он дремал под вечер у землянки и сразу будто увидел Епишку, как он спал у лодки и поминал Дуньку в непутевых речах.
Чульдик, как подхваченный, пошел на деревню и без жалости пришел в изгаженный угол кладбища.
Там, под бугорком, гнил Епишка, по-деревенски – Кузьма. Чульдик присел на лопух и забыл зачем пришел.
– Кузьма, Кузя… Нешто можно так, идол ее рашшиби-то… Али я, али што…
Дон бормотал на перекатах, и видна была черная дыра землянки на том берегу. На улице рвала и ухмылялась гармошка под лад девок:
Поп*
Был поп, и были мужики.
Вот раз приходит к попу один мужик и говорит:
– Как бы мне, батюшка, сына, к примеру, оженить.
– А, тебе сына женить, тебе вот сына женить! Ага, тебе сына женить!..
– Женить, батюшка, беспременно. Вожжается с Машкой Безрукиной, ходит-мычит.
– Ага, тебе сына женить!
– Яичек, пашенца, куренка я вам, батюшка, в сенях поставил.
– Марфа, Марфия, пропади ты пропадом!
Прибежала кухарка Марфа, подол подоткнут под мышки, и видны голые лыдки.
– Возьми, что там в сенцах этот поставил, в чулан спрячь.
Поп посопел и сказал:
– Приди, друг, завтра.
– Прощайте, батюшка.
– Ступай, сынок.
Приходит мужик завтра. Положил в сенях петушка и коровьего маслица, подумал и вошел в покой.
– Здравствуйте, батюшка!
– Здравствуй. А ты чей, ты зачем пришел?
– Мы здешние. Степку женить, а то с Машкой вожжается, ходит-мычит…
– Ага, тебе Степку женить. Так-так, тебе Степку женить, ходит-мычит…
– Мычит, батюшка, говорить перестал, а во сне разговаривает.
– Марфа, Марфия, непокорная дочь!
Прибежала гололыдая.
– Возьми там… Глянь, цел у амбара замок. Чулан запри строже.
Мужик стоял и думал о всякой суете.
– А ты приходи завтра. Обдумать это дело надо. В нем великая суть. Надобно спрохвала к этому делу подобраться!
– Да то как же, дело великое. Святой, можно сказать, случай, Степка мычит. Бродит, леший сутулый. По ночам ворочается и глазами не моргает…
– Ну, ты ступай, ступай. Разговорился!
Приходит мужик завтра. Положил в сенях, что надо по положению, и вошел в тихие, прохладные покои батюшки.
– Тебе што?
– Да вот опять же…
– Ага, тебе Степку женить, по ночам мычит. Приди завтра.
– Да нам, батюшка, ходить-то уж дюже… И к тому же сено возить, самый дробыш остался.
– Ага, тебе сено возить, дробыш. Тебе некогда, а батюшке есть когда? Батюшке делов нету? Тебе Степку женить, а батюшке горе. Все батюшке, все ему одному, всех вас пользуй, а он все один… А? Ты што влупился в меня, ты што пристал-то, ай без меня и ходу нету, ни вздохнуть, ни родиться… Ай так? А хочешь, я из тебя шута сделаю.
– Батюшка, да што вы, отец родной! Я не к тому. Темный я, проклятый человек… Нам не до того. Я все об Степке.
– Ага. Ступай к отцу дьякону.