Андрей Платонов – Том 1. Усомнившийся Макар (страница 19)
Я еле успел подбежать к выключателю и дал свет. Свет упал в темную залу, как ливень: три тысячи свечей пожертвовал сюда Прошка. Все зажмурились и нагнулись, как будто лилась сверху горячая вода. Оркестр заиграл Интернационал, все встали и закричали что попало. Я подошел к окну: пятиконечная звезда, уличные фонари, лента через дорогу, хаты – все сияло. Народ бросился глядеть наружу.
Дальше говорил предсельсовета, потом секретарь уко-ма, а затем вышел председатель нашего кредитного товарищества:
– Товарищи! Что мы здесь обнаружили? Мы обнаружили лампу так называемого Ильича, то есть обожаемого товарища Ленина. Он, как известно здесь всем, учил, что керосиновая лампа зажигает пожары, делает духоту в избе и вредит здоровью, а нам нужна физкультура… Что мы видим? Мы видим лампу Ильича, но не видим тут дорогого Ильича, не видим великого мудреца, который повел на вечную смычку двух апогеев революции – рабочего и крестьянина… И я говорю – смерть империализму и интервенции, смерть всякому псу, какой посмеет переступить наши великие рубежи… Пусть явится в эту залу Чемберлен либо Лой Жорж – он увидит, что значит завет Ильича, и он зарыдает от своего хамства… И я говорю: помни завет вечного Ленина, носи его умное лицо в своем несчастном сердце…
Тут председатель кредитного заплакал, сел и вынул кисет.
Еще говорил всем на удивление наш мужик, Федор Фаддеев:
– Граждане, сказано в писании: вначале бе слово. А кто его слыхал, и еще чуднее, кто его сказал? Нет, граждане, сначала был свет, потому что терлись друг о друга куски голой земли и высекалось пламя… Граждане, ведь мы слышали сейчас задушевное слово наших вождей и видим, что действительно электричество есть чистота и доброе дело…
Поговорив еще с час, Федор сбился и сел, и весь вечер не мог очнуться от своей речи.
Остальную ночь я пробыл на станции. На дворе в драку молотили хлеб и дивились маленькой напористой машине – электромотору. Всю ночь зарево пропускало над собой тучи, и темная долина Тамлыка была впервые освещена от сотворения мира.
Так прошел счастливый год. Станция везла уже не сто, а триста дворов. Мельница не управлялась молоть хлеб, и кооперация, которая владела всем предприятием, здорово наживалась. Ветряки заглохли – весь помол отобрала мельница на станции: она брала дешевле, от налогов была свободна и работала без задержки, а кооперативный приказчик был обходительный человек и приучил мужиков.
А мне не раз уже говорил председатель кредитного, что мельники с ветряков собираются сжечь станцию, но я думал, что они не посмеют. В сельсовете подсчитали, что одна наша мельница, не считая пользы от освещения, молотьбы, рушки и обойки, сберегла мужикам за год шесть тысяч пудов хлеба – это то, что мужик переплатил бы мельникам-кулакам, если бы не было нашей мельницы. Да еще заработок весь пошел не кулаку, а кооперации – это тоже прибыток.
Оказывается, действительно, в правление кредитного приходили два сельских мужика и говорили, что один мельник, владелец самого большого ветряка, подвыпивши, обещал сжечь все паровое заведение в августе – перед обработкой нового урожая. Я посоветовал кредитному застраховать предприятие, повесить в нем огнетушители и нанять ночного сторожа, а на кулака донести власти. Не знаю, сделало ли это кредитное товарищество.
Только раз, когда я спал – дело было в августе, работы в саду много, за день уморишься здорово – будит меня Прошка:
– Ефимыч, вставай, в Рогачевке полыхает што-то свечой, должно станция, хаты так не горят – это нефть…
От сада до села была верста. Добежали мы до станции, видим – уже нет постройки, все машины в огне и по двигателю зелеными струями текут расплавленные медные части.
Теперь стоит в Рогачевке линия, висят фонари на улицах, а лампочки в хатах все засижены мухами до потускнения стекла.
Прошка ездит на тракторе, а я думаю опять уйти в город и поступить там на электростанцию линейным монтажистом. Брат осел в деревне окончательно и разводит кур-плимутроков. Хотя на что нужны куры кровному электромеханику?
Родоначальники нации, или Беспокойные происшествия*
Город, что он такое?
Шли-шли люди, великие тыщи шли по немаловажному делу, а потом уморились, стали на горе – реки текут тихие, вечереет в степи; опустились на землю люди, положили сумки и заснули, как птицы – всею стаей.
Поднялись и забыли куда шли: сном изошла тревога, которая вела их по дорогам земли.
Встали, как родились, – ничего никому не ведомо. И силу телес люди направили в тщету своего ублаготворения. Животами оправились и размножились, как моль.
Иван Копчиков – мужик сдобный и мордой миловидный – переменился. Высокий вышел, худощавый парень, с терпеливыми стоячими глазами. Пушиться стало лицо и полосоваться бичами дум.
Шел Иван по улице и думал о городах – больших и малых.
Играла музыка в высоком доме. Остановился Иван, и сердце в нем остановилось. Кто это так плачет и тоскует там так хорошо? У кого голос такой? Если звезды заговорят, то у них только будут такие слова.
Песнь – это теснота душ.
А такой песни Иван еще не слыхал. И ему захотелось сделать такое, чего никогда не было. Самому пропеть такую песнь, чтобы люди побросали все дела свои, всех жен своих и все имущество, и сбежались слушать, и так заслушались бы, что есть, пить, размножаться и серчать позабыли бы.
Постоял-постоял Иван и пошел дальше. Потемнело уже. Огни по улицам зажглись, и свет их не давал копоти.
Люди толклись кругом, гнала их вперед и назад некая могучая сила.
Повозки неслись по мостовой, а один толстый большой человек сидел на корточках у дома, где должен быть завалинок, и ел землянику-ягоду, и крякал и чмокал от ублаготворения.
Иван постучал в дверь соседнего не очень большого, но благовидного дома. Отворила женщина, молодая и благоухающая травами.
– Вы что, дорогой мой?
– Переночевать можно?
– Переночевать?.. Вам негде ночевать? Я не знаю… Вот папа скоро придет… Вы подождите. Входите сюда.
Иван вошел. Сел на мягкую скамейку. Кругом – мебель и неизвестные вещи, которые не нужны человеку.
Женщина оказалась девушкой и села читать книжку. Иван спросил ее:
– Ты што читаешь?
– Стихотворение Лермонтова. Вы их читали?
– Нет, – ответил Иван. – Дай-ка я погляжу.
Иван полистовал и прочел:
Иван встал на ноги и начал читать. Потом сел, поглядел на девушку заплаканными глазами и отдал книжку.
Пришел отец этой девушки. Похож на мужика и в сапогах.
– Эт што за жлоборатория?! Тебе чего?..
– Нам на ночевку, – сказал Иван.
– На ночевку вам? Што тут, ночлежный дом, што ль? Откуда сам?
– Суржинские мы… Подошла к отцу сама барышня.
– Пускай, пап, остается. Он хороший.
– А если што пропадет, ты отвечать будешь? Дыня-голова, обалдела, што ль! Вшей тут плодить!
Наконец-таки отец умилостивился:
– Ну, пущай в передней ляжет и глаза мне не мозолит.
Ночь нашла тучей – тихой и прочной тьмой. Иван лежал на попонке и дремал. И тихо из комнаты забубнил голос хозяина, как будто закапала вода.
Иван прислушался. Отец девушки читал. Тикали часы, и капали слова:
«Всякая цивилизация есть последствие целомудрия, хотя бы и неполного. Целомудрие же есть сохранение человеком той внутренней могучей телесной силы, которая идет на производство потомства, обращение этой силы на труд, на изобретение, на создание в человеке способности улучшать то, что есть, или строить то, чего не было.
Цивилизация есть целомудрие. Она есть нищета по отношению к женщине, но тяжкий груз мысли и звездоносная жажда работать и изобретать то, чего не было и не может в природе быть.
Свирепости природы, ее крушения, засухи, потопы, нашествия микробов, невидимые влияния электросферы – приучили человека к работе, бою, передвижениям по поверхности земли и войнам между собою.
Когда кончались войны и слабела борьба с землей за пищу, то человек возвращался в дом к женщине, но уже он был не тем, каким ушел. Он делается более целомудренным, и хоть и живет с женой, но меньше спит с ней и глубже пашет. Прочнее и выше строит дома, чаще задумывается, острее видит, искуснее изобретает и приспособляет свои орудия и свой скот к работе.
Но все цивилизации земного шара сделаны людьми только немножко целомудренными.
Теперь наступило время совершенно целомудренного человека – и он создаст великую цивилизацию, он обротает землю и все остальные звезды, он соединит с собою и сделает человеком все видимое и невидимое, он, наконец, время, вечность превратит в силу и переживет и землю, и само время.
Для этого – для прививки человеку целомудрия и развития, отмычки в нем таланта изобретения – я основал науку антропотехнику.
Основатели новой цивилизации, работники коммунизма, борцы с капитализмом и со стихиями вселенной, объединяйтесь вместе и перед борьбой, перед зноем великой страды – испейте из живого родника вечной силы и юности – целомудрия. Иначе вы не победите!
Силою целомудрия перестройте и усильте сначала себя, чтобы перестроить затем мир…
Прощай, невеста и милый друг! Пусть сократятся твои дороги по земле и душа наполнится легчайшим газом радости. Не вовремя ты родилась. Для тебя время рождения никогда не придет. Ты из членов того человечества, которое не рождается, а остается за краями материнской утробы. Ты – тощее семя, которое не оплодотворяется и не разбухает человеком. Нечаянно твое гиблое начальное семечко слепилось с другим таким же обреченным семечком – и вылепился человек, который не бывает, а если бывает, то слепит глаза людям чудом – и погибает без вести, как ветер, уткнувшись в гору.