Андрей Платонов – Том 1. Усомнившийся Макар (страница 18)
Пошла завязь, а потом плод, – еще хуже стало – лезет вся деревня к нам. Сколько тут скандалов, сраму было – день и ночь не очнешься. Да ведь не ребятишки донимали: сурьезные мужики ломились за яблоком.
Захватишь и говоришь:
– Да ты бы попросил, Фома, я бы тебе дарма насыпал!
– Да я и не лез, – говорит, – я бадик сломить зашел. Нужон твой сад, хозяин нашелся! Выгоним скоро обратно: обчество говорит, урожай хорош, Фролку долой с нашего имущества!
А раз захватили милиционера и секретаря совета с двумя битыми мешками: что тут делать будешь? Хотел я усовестить – куда тебе! Мы, говорят, не себе, а детдому! Так чего же, спрашиваю, нам сперва не заявили и предписания не дали – ведь мы организация. Молчи, отвечают, мы знаем, что делаем, не суйся в административные мероприятия.
Тогда Прошка (который и захватил их), слова не говоря, хрясь ладонью милиционеру в ухо, ляп железной калошей секретарю в спину. И так и далее. Однако дело это прошло молчком: вреда эти власти нам впоследствии не сделали.
Подговорились мы с одним городским армянином сбывать ему фрукт, и стали водиться у нас деньги.
Вышел сезон – подсчитали, свели в срезёк баланец, ан три тысячи с лишком чистого дохода.
И хлебом мы запаслись на цельный год, и прикупились кое-чем для себя и для сада, а три тысячи остатку. Сильный был фрукт, да еще червь попортил.
Надобно договор до дела доводить.
Поехали мы с братом и Прошкой в город – двигатель покупать. Походили, поспросили – дорого. Зато машины, говорят, на букву ять.
– Нет, – отвечаем, – дорого. И при чем тут твоя царская буква?
– Букву не лай, – говорит сиделец, – она довоенного качества!
Наконец довел нас до дела один гражданин из Дома крестьянина. Пришли мы с ним к одному частнику: видим – мельница на дворе стучит. Входим – идет шведская машина. Отсечка – мягкость и чистота, газ – без дыма, тянет восьмерики плавно, бесшумно, шутя, – вся блестит и влечет, как кровная лошадь. Танец, а не работа, шут ее дери! Я понимаю это, я сам электромеханик.
Долго мы вращались около двигателя. Сколько, спрашиваем, машина стоит со всей гарнитурой – чохом. Как раз и постав мельничный тут же, и рушка, и обойка, и бочки для нефти, и весь инструмент.
– Пять тысяч, – говорит нам хозяин.
Дней пять мы ходили – испытывали постав, разбирали машину и торговались. Сошлись на трех с половиной тысячах. Ведь машина сорок сил, да причиндалу сколько.
А денег у нас три тысячи двести. Поговорили с хозяином – согласился обождать триста рублей. Тогда мы вошли во владение машиной и мельницей, пошли в сельскохозяйственный банк и заложили все благоприобретенное за две с половиной тысячи. На эти деньги мы окончательно расплатились за двигатель и купили в тресте динамо, два маленьких электромотора для молотьбы, приборы, щиты, провода, лампы и прочее.
И начали мы возить имущество в Рогачевку. Сопровождал Прошка – ездил и ужасал встречных мужиков.
– Прокоп Палыч, нюжли ж взаправду светить и молотить оно будет?.. А я так думаю, не двинется оно – все же мертвый минерал…
– А ты пойди тронь, – отвечал Прошка, показывая на какой-нибудь изолятор на возу, – тронь, Матвей, пальцем! Да не бойся – тебе приятно станет…
– Да ну тебя к шуту – изувечит еще…
– Ага, а говоришь мертвый минерал: это энергетик, тайная живность…
Кредитное товарищество дало нам амбар под станцию – туда и свезли все. Начали мы орудовать с братом и Прошкой. Привезли цемент и начали класть фундаменты под двигатель и динамо.
Утром поедим в саду печеных яблок с молоком – и до вечера на электростроительство. От народу в амбаре работать было нельзя: каждый указывает и советует, но и помогали иногда.
Собрался раз в кредитном сход о налоге, исчерпали повестку дня, я вышел и говорю:
– Трудно, граждане, втроем станцию завет Ильича и основу социализма – строить. Нужна ваша помощь. Свезите нам из лесничества столбы, ошкурите их и вкопайте вдоль по улице, как мы укажем. Затем я полагаю, что бесплатно следует провести электричество только безлошадным и неимущим, по списку комитета взаимопомощи, а остальным по десять рублей с хаты.
Мне говорят:
– Правильно, Фрол Ефимыч, – устроим. Видим твои старания, от забот борода облупилась!..
Тогда дело пошло спорее: мы с братом установку делаем, а мужики под руководительством Прошки столбы вкапывают, линию тянут и вводы в хаты втыкают по особому списку, а богатых проходят мимо; если хочешь свету-силы, вноси десять рублей.
Прошка стоит на столбу и верховодит;
– Кузька, глянь, как столб твой стоит – переставь вкрутую, это тебе не бадик!.. Егорка, давай голую магистраль, сними валенки, чего ноги паришь! Петруха, неси харчей из дома, скажи – Прошка требует!.. Эх вы, жлоборатория, да разве так тянут провод – это вожжи, где же тут напряжение пойдет? Его ветер сдует! Тяни втугачку, сопля, жми до пупка – технически трудись!
Вечером мужики наблюдают:
– До чего ж ходовит Прошка – огнем горит; глянь, с версту уже протянули! Ты скажи, и не обидчив! И сам смеется, и все ребята грохочут…
Когда у Прошки затекали руки и ноги, он слезал со столба и выплясывал из себя тут же всю усталость. Тогда все бросали работу и сбегались к нему. Прошка, поплясав и поорав, сразу смолкал и уставлялся своими белыми глазами на толпу:
– По местам, электромеханики, аль инженера не видали?
Довольные «электромеханики» расходились на работу.
По вечерам мы задумчиво отдыхали. Машины уже собраны и блестят, по соломенному селу ходит влажный осенний ветер, а Прокофий греет ужин.
Наконец настал день – 5 ноября. Мы сделали деревянную звезду с лампами, через улицу протянули гирляндой тридцать ламп, а самая улица освещалась десятью фонарями на версту.
Кроме того на площади против станции поставили две молотилки с электромоторами и подвезли хлеба к ним.
Ночью втихомолку мы попробовали станцию: впрягли в двигатель все – и динамо, и постав, и рушку, и обойку. Двигатель пошел мерно и без натуги. Улица засияла огнями, звезда в разноцветных фонарях светила с крыши дома кредитного товарищества на десять верст через село в степь, в ста хатах тоже загорелись лампы, – мужики в смятеньи проснулись, заплакали дети, бабы их начали кутать и выносить на улицу, но в ту осеннюю ночь на улице тоже горел электрический свет. По селу началась горячка. Народ бежал к станции, радуясь и тревожась, угрожая и удивляясь. Всех охватило смутное чувство, и сон в селе пропал. А предприятие наше было на полном ходу и жутко гудело таинственной силой. Прошка стоял у распределительного щита и следил за приборами, мы с братом мотались от двигателя к мельнице, от мельницы к молотилкам, устраняя неполадки, слушая ход и дыхание механизмов.
Над селом плыло великое зарево, за околицей гремели чьи-то убегающие телеги по заквоклой обмерзшей земле. Был третий час ночи. Тогда я крикнул человеку на щит:
– Прокофий, запри нефть, включай реостат, вырубай село, кредитное и улицу!
И Прошка ответил:
– Есть, механик, – вырубай ток!
Свет погас всюду, и сразу все ослепли от вновь нагрянувшей страшной ночи.
Полуодетый народ стоял в полном молчании, он ошалел и поник.
– Прокофий, переведи ремень на холостой шкив, пусти двигатель, затем прекрати нефть, открой все краны и продуй машину!
– Есть, продуй машину! – ответил Прошка. Он, должно быть, матросом был: очень уж ловок и тактичен.
Машина пошла ходко, а затем засвистела дикими голосами во все открытые отверстия.
– Прокофий, заулючь установку, конец работе!
– Есть, заулючь механизмы, работу прекратить!
Стало торжественно, и мы пошли к себе в сад, домой, отдыхать. Но мы не уснули, а разволновались и просидели до света в разговорах по механике.
Наступил день открытия станции. Организовать праздник взялась сельская ячейка большевиков. К тому же открытие совпало с днем Октябрьской революции. Наше дело малое: мы вновь проверили машины.
Ячейка вела дело лихо: разослала всем соседним селам и городу особое трогательное приглашение.
Было сухо – народу съехалось, как на обношение мощей в старое время. Приехала вся большая власть и простые крестьяне.
В зале кредитного товарищества назначено было торжественное заседание. Прошка ввернул туда пять ламп по шестьсот свечей, чтобы свет бил до слепоты.
Уже завечерело, мы стоим на станции наготове и греем двигатель паяльной лампой. Вдруг приходит за мной преду-ика товарищ Кирсанов: пожалуйте, говорит, Фрол Ефимыч, в залу.
Сейчас, говорю, а сам задержался:
– Прокофий, – обращаюсь, – Семен (это брат мой), глядите, ежели што – стыд и срам: кувалдой запущу! Я скоро вернусь. Пускай машину – вруби одно кредитное, я выключатель там выключил, – как увидишь нагрузку на амперметре – глаз не своди! – так моментально включай все и пускай на полный ход предприятие целиком. Ты, Семен, следи за молотилками, мельницей и всем прочим, – поставь надежных мужиков.
Прихожу в зал кредитного: чувствуется торжественность, тишина, а народу, как ржи в мешке. За красным столом – власть и два наших мужика, а сбоку оркестр.
Прохожу сквозь ущелье стульев и иду прямо в президиум: мне машет оттуда предуика. Сажусь. Начинается вечер его речью. На столе горит пока что керосиновая лампа – для пущего противоречия!
Умно говорил предуика: лампа Ильича сейчас, говорит, вспыхнет и будет светить советскому селу века, как вечная память о великом вожде. Мотор, говорит, есть смычка города с деревней: чем больше металла в деревне, тем больше в ней социализма. Наконец, указывает на меня, – строитель электрификации Фрол Ефимыч есть тоже смычка: глядите, он родился крестьянином, работал в городе и принес оттуда в вашу деревню новую волю и новое знание… Объявляю рогачевскую сельскую электрическую станцию имени Ильича открытой!