Андрей Платонов – Том 1. Усомнившийся Макар (страница 128)
В этих обстоятельствах Платонов обратился за помощью к А. К. Воронскому в письме от 27 июля 1926 года:
«Эти два года я был на больших и тяжелых работах (мелиоративных), руководя ими в Воронежской губернии.
Теперь я, благодаря смычке разных гибельных обстоятельств, очутился в Москве и без работы. Отчасти в этом повинна страсть к размышлению и писательству. И я сную и не знаю, что мне делать, хотя делать кое-что умею (я построил 800 плотин и три электростанции и еще много работ по осушению, орошению и пр.)
Но пишу и думаю я еще более по количеству и еще давно по времени, и это мое основное и телесное.
Посылаю вам 4 стихотворения, 1 статью и 1 небольшой рассказ – все для „Красной нови“. Убедительно прошу это прочитать и напечатать. <…>
Мой адрес: Москва, Б. Златоустинский пер., 6. Центральный Дом Специалистов. А. П. Платонову»[12].
В 1926 году А. К. Воронский не помог Платонову, потому что сам попал в трудное положение. Рапповцы написали на Воронского донос в ЦК ВКП(б), обвиняя в нарушении партийной этики за памфлет «Мистер Бритлинг пьет чашу до дна» (Красная новь. 1926. № 5). Они требовали ликвидировать «Перевал». Воронского сняли с поста редактора «Красной нови». Журнал после этого перешел в ведение РАППа. Воронский был арестован и выслан в Липецк.
После этого Платонову пришлось утаивать свои связи с репрессированным Воронским и «Перевалом».
Не найдя работы в Москве, Платонов отправляется в Тамбов по командировке от Наркомзема.
Высланный в Тамбовскую губернию, опустошенную после разгрома крестьянского восстания частями регулярной армии, обреченный на верный провал своих усилий, Платонов отказывается поверить озарившей его догадке: «Иногда мне кажется, что у меня нет общественного будущего, а есть будущее, ценное только для меня одного»
Столкновение с советской бюрократической машиной сделало невозможной его инженерную деятельность.
В Тамбове он пробыл с 8 декабря 1926 по 23 марта 1927[13]. Здесь написаны повести «Эфирный тракт», «Епифанские шлюзы» и «Город Градов». Все они тесно связаны между собой и составляют единое целое.
Повести создавались одна за другой: сначала фантастическая – «Эфирный тракт», затем – историческая «Епифанские шлюзы», потом сатирическая – «Город Градов». Впрочем, последовательность эта была условной – работа над повестями продолжалась параллельно: «с головой уйдя в эпоху Петра, он неоднократно возвращался к тексту фантастической повести, внося в него поправки и как бы корректируя одно произведение другим…»[14].
Платонов постоянно соотносил все три произведения между собой. Но эта работа отразила трудный переход Платонова от планетарных научно-технических проектов преобразования земного шара к пониманию сложности их осуществления. Узловыми, совпадающими и задающими тон повествованию фрагментами повестей являются описания гидротехнических проектов и истории их осуществления.
В «Эфирном тракте» показаны последствия научных экспериментов над «веществом существования». Ученый Фаддей Попов создает проект выращивания электронов, уверенный, что электрон – живая частица, только жизнь в нем замедлена. Ученики Попова – отец и сын Кирпичниковы – верили, что путем выращивания электронов можно решить энергетические проблемы человечества, достигнуть гармонии между растущими потребностями человека и возможностями природы.
В феврале 1927 года написана первая редакция сатирической повести «Город Градов». В описании Градова узнаваем Тамбов – «гоголевская провинция», о которой Платонов писал жене. Ощутив в Тамбове атмосферу глухой провинции, писатель почувствовал, что здесь почти невозможны перемены: «Город живет старушечьей жизнью, шепчется, неприветлив… Город обывательский, типичная провинция…»
Главный герой повести чиновник Иван Федотович Шмаков командирован из Москвы в уездный город в глубине России. Платонов создает образ своего двойника, примеряя на себя роль бюрократа и пытаясь вжиться в нее. Шмаков тайно трудится над «Записками государственного человека», в которых моделирует бюрократическую пародию на утопию «гармонизации» природы. Его сочинение – аллюзия на гоголевские «Записки сумасшедшего».
В Тамбове Платонову не дают работать: «Обстановка для работ кошмарная. Склока и интриги страшные. Я увидел совершенно неслыханные вещи… Есть форменные кретины и доносчики. Хорошие специалисты беспомощны и задерганы. Возможно, что меня слопают… Тысячи препятствий самого нелепого характера… Сопротивление моей системе работ огромное…»
Вернувшись весной 1927 года в Москву, Платонов переключился на профессиональную литературную работу. Первая книга его прозы – «Епифанские шлюзы» – привлекла внимание А. М. Горького. В письмах своим корреспондентам он постоянно упоминает имя Платонова.
Платонов не любил вспоминать свое воронежское прошлое, возможно потому, что его коллеги – воронежские мелиораторы были вскоре подвергнуты репрессиям, арестованы и казнены или отправлены в лагеря. Сталину не
С 8 июня до конца 1927 года в Москве семью Платонова преследовала угроза выселения. В письме из ЦК профсоюза сельскохозяйственных и лесных рабочих СССР от 7 сентября Платонову было предъявлено требование: «в недельный срок очистить занимаемую Вами комнату, предоставленную вам временно». На Платонова подавали в суд Бауманского района Москвы, его вызывали по делу о выселении его семьи. Платонову пришлось бороться, чтобы сохранить за собой комнату в ведомственном общежитии Центрального дома специалистов. До конца 1927 года Платонов указывал для своих корреспондентов этот адрес: «Большой Златоустинский переулок, 6, Центральный Дом Специалистов».
С 1928 и до конца 1931 года Платонов с женой и сыном провел в скитаниях по Москве. Снимали комнаты, пользовались гостеприимством знакомых. Одно время жили на квартире Бориса Пильняка на улице Ямского поля (нынешняя улица Правды). В 1929 году переехали в бывшие меблированные комнаты дома № 7 в Псковском переулке, рядом с улицей Варварка. В 1930 году Платонов с семьей поселился на даче в Покровском-Стрешневе. Платонов снимал две комнаты в квартире № 14 на верхнем этаже писательского дома № 2 в проезде Художественного театра. Квартиру снимали пополам с Михаилом Голодным, окна семьи Платонова выходили во двор.
Платонов тяжело переживал вынужденную бездомность. 7 февраля 1931 года он написал Л. Авербаху: «Прошу тебя дать распоряжение… чтобы мне дали жилище. Переселение в дом должно совершиться сегодня-завтра. Я же не могу существовать 3 с лишним года без квартиры – это предел любому человеку. Я не могу доказать некоторым людям, что имею первоочередное право на жилище. Легче доказать что-нибудь более трудное». (РГАЛИ, ф. 1698, on. 1, ед. хр. 1319. Публ.:
Авербах просьбу Платонова выполнил. В конце 1931 года писатель получил квартиру из двух комнат на Тверском бульваре, 25, кв. 27, где прожил до самой смерти, надолго отлучаясь лишь дважды: в эвакуацию в начале войны и на фронт.
Одна из легенд о Платонове, против которой он очень возражал, преувеличивала влияние Пильняка на его личность и творчество.
Первое упоминание о личном знакомстве Платонова с Пильняком относится к 8 мая 1928 года. В 1928 году у Платонова в издательстве «Молодая гвардия» выходит книга «Сокровенный человек». На повести «Сокровенный человек» и «Ямская слобода» напишет рецензию авторитетный критик Николай Замошкин, замечая, что от фигуры пролетария Фомы Пухова «веет какой-то подлинной корневой правдой» (Новый мир. 1928. № 3).
В письме Платонова от 18 июля 1928 года Н. И. Замошкину есть красноречивая фраза о Пильняке: «Если случайно увидите Бориса Андреевича Пильняка, то скажите, что я его помню и соскучился по нему…»
Лето 1928 года семья Платонова жила на даче Пильняка. Платонов очень ценил помощь Пильняка, в которой нуждался. Это время стало периодом их творческого сотрудничества. В конце 1928 года в «Новом мире» были напечатаны «областные организационно-философские очерки» «Че-Че-О», датированные 20 сентября того же года и подписанные: Андрей Платонов, Бор. Пильняк.
Рапповские критики тут же поспешили причислить Платонова к «подпильнячкам»[15].
Похоже, что соавтором легенды об особом влиянии Пильняка на Платонова был секретный отдел ОГПУ. Осведомитель ОГПУ 10 декабря 1930 года сообщал в секретный отдел: «Сказывается здесь и та закваска, которую Платонов получил в начале своей литературной работы. Ведь когда он только начал писать, на него сразу же обратил внимание Пильняк, помог ему овладеть грамотой. Приобрел этим влияние на него и, конечно, немало подпортил» (Документы ОГПУ, с. 849–850).
На вечере 1 февраля 1932 года во Всероссийском Союзе советских писателей Платонову задали вопрос, как он оценивает итоги работы с Пильняком. Он ответил, что настаивал на своем единоличном авторстве очерков «Че-Че-О»: «„ЦЧО“ я написал один, совершенно самостоятельно, когда даже лично не был знаком с Пильняком. Он увидел впоследствии и сказал – надо поправить. И поправил. Многие думают, что он ухудшил. Это неверно, она идеологически и в моей редакции была плоха»