Андрей Плахов – Катрин Денев. Красавица навсегда (страница 38)

Девушки ирис джунгарский рвут. Помнут-помнут у носа, понюхают. За ухо заложат.

Старики подснежник священной травой считают.

– Здоровья вам, здоровья… – друг друга одаривают.

У стариков и на сердце Навруз, и на языке Навруз.

– Бог даст, в этом году Навруз на вторник придется, почтенные? – Умархан-ишан спрашивает.

– Так, так… – кивает Намаз-мулла.

– Раз на вторник, год голодным не будет, хлебным будет. Ранние посевы хорошо взойдут, снедь вкусной будет. Беда в том, что мало ее будет.

– И крови к тому же прольется много. Люди злыми станут.

– Сын от родного отца отвернется, дочь – от матери, жена – от мужа…

– Правители со своих мест попадают.

– Зла больше будет.

– А насчет дождей-снегов что предвидится?

– Снега мало будет, почтенные. А в конце года сель пойдет.

– А скажите, уважаемые, на какой день Навруз прийтись должен, чтобы год хорошим был?

– Если на воскресенье, то очень хорошим будет. Смертей-сирот мало будет, козней-плутней, зла разного. С другой стороны, пшеницы маловато будет.

– А если на среду, то дороговизна будет. Ради пустого желудка люди кровь проливать начнут.

– И козней-плутней больше будет, смуты всякой.

– А если на четверг, то болезней.

– А в этом году еще, скажите, еще и лунное и солнечное затмение будут.

– Да, так оно, почтенные, так…

– А если на пятницу выпадет, то дождей будет много. И зима суровая.

– А уж если на субботу… будет год воров и мошенников, год кулачества будет.

– Бог даст, что будет, то и будет.

– Бог даст, почтенные, Бог даст, уважаемые…

Ставят на столы сумаляк, халим[64], лепешку с зеленью, самсу с зеленью, плов с зеленью – все это лекарственными блюдами считается.

Лица у людей – как цветы, в груди – весна, душа шорохом ненадеванной праздничной одежды, как мелодией, наполняется.

Празднующие в кучки сбиваются, играми, кому какие по душе, себя забавляют.

На дойрах играют, без конца дастаны распевают. В кружок встанут, дастаны без конца слушают. Канатоходцы по небу без конца разгуливают.

Глядит Аймомо на игры девочек, как сама когда-то играла, вспоминает. Загрустила…

Тут бабка Киммат пришла. Села, на Аймомо глядит.

– Ай-ай-ай, да буду я жертвой за твоего ребенка! – говорит.

Аймомо ее точно и не видит.

Стала бабка Киммат тоже на девичьи игры глядеть.

В каждом селе, в каждом племени такие бабки Ким-мат есть.

Где как праздником или поминками запахнет, там сразу и бабки Киммат. Где от очага дым густой повалит, и бабки эти тут как тут.

Не зовут этих Киммат ни на праздники, ни на поминки. Не зовут-то не зовут, а они сами являются. Придут тихонько, с толпой гостей смешаются. Во все праздничные дела тут же нос суют, во все хлопоты без маслица влезают.

По-разному бабки Киммат приходят, но у всех них одна общая цель…

Принялись девочки в «кугирчок-кугирчок»[65] играть.

Махичехра куклу мальчика на траву уложила, якобы к колыбели привязывает. Склонилась над ним, стала кормление грудью изображать:

– Спи, мой сладенький, засыпай… Спи, мой вкусненький, засыпай…

Бабка Киммат на Аймомо взгляд перевела:

– Небось сердце у тебя при виде этого надрывается, Аймомо?

Промолчала Аймомо.

Эти бабки Киммат… если чье-то благополучие видят, на душе у них сразу кошки скрестись начинают. На своем масле себя же и жарят. А то и сожгут, один пепел останется.

Найдут наконец какой-нибудь кривой волосок, да и выищут, чем бы чужой успех умалить-охаять.

Поет Махичехра свои «спи-спи», а дитя засыпать не желает.

– Закрой глазки, кому говорю! – говорит Махичехра. – Будешь ты спать или нет? Ну ладно, не спи. Соседка, а соседка!

Мукаддас, куклу свою пеленая, отвечает:

– Э! Кто тут раскричался не ко времени? Ты что ли, соседушка Махичехра? Что надобно-то?

– Да замучалась я, соседушка, с этим капризником, не засыпает, и всё тут! – говорит Махичехра. – Пришли своего курносенького, пусть постоит, колыбель покачает, а я водички пойду попью!

– Курносенький мой в школу убежал, соседушка! Если б был тут, я бы с удовольствием его прислала.

Бабка Киммат по коленям себя шлепает, кричит:

– Вот так оно! У одних детей еще нет, а у других детей уже нет… и смотрят друг на друга, любуются!

Побледнела Аймомо, в землю уставилась.

Злых людей эти Киммат не любят, сторонятся. Как злых увидят – прочь уходят! Если случится им со злыми одной дорожкой идти, как бабочки порхать начинают, медовым языком сладкие речи льют!

Злых людей эти бабки Киммат сторонятся, а к добрым липнут, не отвяжешься. Добрых едким словом все ущипнуть норовят, ядовитой речью подколоть.

Какое-такое у добрых-распредобрых людей достоинство? Какое-такое Божье благоволение на них? С чего вдруг Бог так возвеличил их?

От всего этого бабки эти и камня на камне не оставят!

Невинного виноватым сделают: «Грязный!» Умного дураком ославят: «Малость того…» Богобоязненного – бесчестным: «Дурной!»

Разговоры разговаривать они мастерицы. Лицо простодушным сделают, душа – нараспашку, и давай говорить. Послушать – так всей душой за вас болеют, в глазах само внимание. А уж какие бабки Киммат в разговоре находчивые!

Мукаддас дитя по подбородку пальцем гладит, ласкает:

– Чу-чу-чу, мой сахарный, мой медовый, чу-чу-чу! На подбородке впадинка – чу-чу-чу, сладенька! Вон, на тетю посмотри, тете улыбнись! Улыбнись, улыбнись! Скажи: «Тетя, вы невесту мне еще не нашли?»

Отвечает Махичехра с обидой в голосе:

– И не буду я тебе невесту искать, раз мне не улыбаешься! Смотрит на меня, как бука, снег с лица летит!

– Ну и не ищи, тетя, нам невесту. Еще ему этими невестами успеют голову заморочить, еще в два счета окрутят…