Андрей Плахов – Катрин Денев. Красавица навсегда (страница 33)

Вечером вернулся.

– Отец ваш прийти велел, – жена сообщает.

Каплан, как был на лошади, в отцовский дом отправился.

У родителей сваха его сидит.

Слышит Каплон такое, чего до сих пор от родителей не слышал.

– Сколько так продолжаться будет? – Отец рукой машет. – Отвечай, а?

Мать сидит, край платка закусила. Вот-вот заплачет.

– Я уже еле хожу, – говорит. – Так и сойду, что ли, в могилу, внуков не увидав…

– У вас же вон сколько внуков… – тихо Каплон говорит.

– У каждого цветка – свой запах. У одних внуков – свой норов, у тех, которых от тебя пока не видим, свой был бы.

– Теперь твоя очередь детьми обзаводиться, – говорит отец.

– Хоть сына, хоть дочь – без детей жить невмочь.

– Жизнь, как конь, проскачет – моргнуть не успеешь!

Каплон на сваху глянул, поддержки ищет.

Сваха взгляд его поняла.

– Если хотите, развод устроим, – говорит. – Сама соединила, сама и разъединю. Только чтоб потом вы меня за это до конца жизни не проклинали.

– Ладно. – Каплон с места поднялся. – Еще подумаем.

Сколько люди с оглядкой жить будут?

Сколько у них терпения на это хватит? До конца жизни?

Люди на язык разные. Бывало, все терпит, а потом не вытерпит, вспылит. В лицо все выскажет…

Что о таком человеке скажут?

Был кувшин цел, да вот разбился!

Вот, сколько лет живешь и мучаешься…

Встречаешь односельчан, постоишь, поговоришь. Если кто-то и скажет дурость, то:

– Да, верно все… – И головой киваешь.

А если кто-то вдруг скажет, что это дурость, то все равно:

– Верно все, верно… – скажешь.

Не возразишь, не прекословишь.

Так и глядишь, как дни уходят и жизнь проходит.

Сколько так терпеть можно?

Так думал всадник, едущий по горной тропе.

По обе стороны – горные склоны. От стука копыт эхо по горам гуляет.

В сае[50] вода с камня на камень перескакивает, шумит, пенится.

Вершины небо целуют, чистые, свежие.

Глядит всадник на горы, о своем думает.

Секретарь сельсовета, говорит, сторожем тебя возьму. Конечно, без разговоров возьмет. На худой конец, у людей обо мне поспрашивает. Не скажет ли, зачем прежнюю работу бросил, на людей, с кем годами бок о бок работал, наплевал? Или зачем, мол, решил в такую даль ради девяноста «сторожевых» рублей таскаться? Лучше шурпа под боком, чем плов далёко.

Что он на это ответит? Скажет, потомства нет, себя ущербным чувствую, от людей подальше хочу быть? Не скажет, промолчит. Все равно на эту работу возьмут. К чему эти жалостливые слова?..

Привязал лошадь к столбу у ворот, вошел во двор. Спустился по ступенькам, вглубь по узкой дорожке прошел.

Тут кислый голос секретаря услышал. Перед дверью застыл. Загорбком к стене прислонился.

– Когда этих провокаторов обуздают, интриганов этих, а? Когда наконец от этих анонимщиков избавимся? Раньше с налогами, теперь вот… Спасибо, корреспондент-ака, пришли, истину восстановили. Вы сами сейчас все наши бумаги посмотрели, надеюсь, больше писанине этих кляузников верить не станете.

Незнакомый голос спросил:

– А Халлиев Джура?

– Есть, в Вахшиваре[51] живет.

– Саидов Алим?

– Есть, в Зардакуле проживает.

– Каримов Халбек?

– Жив-здоров! В Лукке, на пенсию вышел.

– Пригласите его, пожалуйста. На один разговор.

– Корреспондент-ака, Лукка, знаете, как далеко? Ой, так далеко!.. А тут еще от Лукка-сая сель прошел, лошадь не пройдет!

– Ландо… Тураева Мингсултан?

– Есть такая!

– Где?

– В Ходжасоате. Пенсию своевременно получает!

– Ла-адно. Исламов Бурибай?

– Мм… этот поле, где чинаровая роща, сторожит. Пару дней назад туда убыл! Я на остановке как раз утром его старшего брата видел. Я ему, значит, говорю: «Добрый путь!», а он: «Вот, насвай[52] кончился, в Денау еду…»

Каплон глаза зажмурил, снова вытаращил. Ноги сами его наружу вынесли; на лошадь вскочил, поводья схватил. Лошадь сама, без понуканий, тронулась.

Каплон, на луку седла уставившись, ехал-ехал, потом резко голову поднял. Только теперь заметил, что поводья не держит. Потянулся, ухватил сползшие к конской голове поводья, натянул их.

Лошадь вздрогнула, передние ноги приподняла, на середину тропы вернулась.

Слева коза подвернулась, объехал.

Мимо женщин, возле сая с ведрами стоявших, проехал. Круто в гору поскакал, лошадь плетью подбодрил.

Лошадь густо вспотела, дышит тяжело.

Каплон, как от тропы в горы поднялся, соскочил с лошади. Лошадь к камню привязал. Сам на другой камень присел, поменьше. Колени обхватил, лбом в ноги уткнулся – и зарыдал в голос!

Рыдал… человек, будь ты хоть вор, хоть развратник, но меру знай! Умирать тебе все равно придется. Вера где, ты же человеком называешься… Так сквозь слезы бормотал. Рыдал… да, человек, тебе деньги, человек, нужны. Но деньги же – лишь клочок бумаги, человек… Неужели ради бумажки такое творишь, человек?.. Так сквозь слезы бормотал.

Лошадь к хозяину повернулась, уши навострила.

Выплакался Каплон. Огонь, тело жегший, остудил. Слезы, горло щипавшие, вылил.