Андрей Плахов – Катрин Денев. Красавица навсегда (страница 29)
Остановился жених. Не знает, сделать шаг – не сделать. Лицо запылало.
Приближается женщина…
С каким лицом теперь в глаза женщинам смотреть? Какими глазами теперь в лицо женщинам смотреть?
Свернул жених с пути женщины в сторону.
Настал День жертвоприношения – Курбан-хаит.
Богобоязненные люди жертвенное угощение готовят. Жертвенное животное режут, кровь пускают. Кто победнее, у мясника мясо берет.
Богобоязненные люди нарядные одежды надевают. Из сундуков неношеные вещи достают, наряжаются. Нет в сундуках запасов – просто поопрятнее оденутся.
Богобоязненные люди украшаются. В лицо ароматные масла втирают, брови усьмой подводят, ресницы басмой чернят, ногти хной красят. На грудь украшения вешают.
Ходят богобоязненные люди друг к другу в гости, с Хаитом поздравляют:
– Чтоб Хаит вам поклонился!
Жених к невесте пошел с Хаитом поздравлять, невеста – к жениху.
От Каплона-жениха пришел один платок французский, пара сапог и много разных сладостей-вкусностей.
От Аймомо-невесты прибыла рубашка, покрывало, полотенце и платочек носовой. Все это невеста своими руками шила.
На платочке на синем поле – розы алые-преалые, как угли в печке. Словно не розы, а сердце свое невеста жениху посылает – подарок с намеком.
Жених платочек к лицу поднес, помял-помял – аромат вдохнул.
От платочка… от платочка аромат невесты идет!
Жених платочком глаза протер – платочек поцеловал, лоб протер – поцеловал, губы протер – опять поцеловал.
Нацеловался, вчетверо сложил, за пазуху сунул.
На Хаит вокруг речки гулянье. На гулянье нишалду[35] продают, горох-нухат, халву, фисташки.
Детвора в глиняные свистульки дует, в дуделки разные.
Девушки толпою около большого тутовника собрались.
Предводительница девушек самому тощему мальчишке моток веревки протягивает.
Тот разулся, пояс веревкой обмотал, по огромному стволу карабкается.
– На какую ветку привязать? – спрашивает.
– Вон на ту, горбатую, – отвечает снизу предводительница.
Мальчонка к той ветке полез. Привязал к ней веревку, концы вниз на землю бросил. От ветки до земли саженей[36] двадцать.
Спустился на землю по веревке. На земле концы на ладонь намотал, девушкам протянул.
Предводительница девушек возьми да и кулаком в мальчонку ткни:
– Вот тебе за то, что мое сердечко колотиться заставил!
Тот на землю свалился, захихикал:
– Ой, не бейте, а то брату моему Нурали-ака скажу.
– Какому-такому Нурали?
– Такому, который вас под дикой урючиной обнимал-целовал!
– Ой, замолчи, а то пожалеешь!
Девушки – гур-р-р – хохочут!
Связала предводительница концы веревки – получились качели.
Одна девушка на них запрыгнула. Предводительница ее схватила, вперед с ней пошла, назад пошла, потом с силой оттолкнула. Та, на качелях, дальше сама раскачивается: присядет, привстанет. Все быстрее и быстрее раскачивается!
Со всех окрестных крыш народ, халвой лакомящийся, на качели поглядывает.
Наступил черед Аймомо покачаться.
Оглядела себя. Платочек «лошадиное копыто» на шее завязала.
Качели оттолкнула – отскочила, оттолкнула – отскочила. Чтобы раскачались.
Взлетают качели, Аймомо, уцепилась и вспрыгнула на них. Полетели качели вправо. В воздухе зависли – и вниз понеслись.
Аймомо ровненько стоит. От одного ее легкого веса качели вниз несутся. Потом в левую сторону – вверх.
То влево, то вправо летят – все выше, выше.
Народ за свои тюбетейки-платки схватился, на качели вылупился. С кого тюбетейка свалилась, с кого платок слетел.
А у Каплона сердце замерло.
– Вой, святые старцы! – шепчет.
Халва, какая во рту была, там и осталась, а какая в горле – в горле застряла.
Замедлились качели.
Спрыгнула Аймомо на землю. Несколько нетвердых шагов сделала. Одна девушка ее обняла, помогла.
Тут только Каплон вздохнуть смог. Халву, которая во рту застряла, прожевал, которая в горле – проглотил.
Вечер Каплон в доме невесты проводил.
О качелях, конечно, не умолчал.
– Сердце у тебя какое! – говорит. – Ты прямо как ероплан летала! На тебя смотрел – у самого голова закружилась!
– Вот так оттолкнусь через месяц-другой, да и полечу…
– Ты о чем это?
Невеста вместо ответа руку жениха сжала, пальцы его перебирает.
Жених тут только смекнул, о чем речь.
– Да-а-а… – улыбнулся.
Прижал лицо невесты к сердцу, волосы разглаживает, ласкает.
– Как назовем? – спрашивает.
– Барчиной.
– Постой…
– Дочка – хорошо же! Мне помощница будет.
– Нет, пусть сын. Я уже и имя ему придумал – Хушвакт![37]