Андрей Плахов – Катрин Денев. Красавица навсегда (страница 23)
Тарлан обнюхал мое плечо. Медленно начал сгибать передние ноги. Опустился на них. Я левой рукой ухватился за луку седла, припал к нему грудью. Еле-еле сумел вскарабкаться, лег на седло животом. Глубоко вздохнул. Поджав, перекинул ногу через седло. Вдел ее в стремя. Ногу пронзила боль. У меня потемнело в глазах, я обнял Тарлана за шею. Придя в себя, выпрямился. Взялся за поводья. Ветер облизывал мою голову. Только тут я понял, что шапки на голове не было. Осталась на земле. Хотел было слезть, но представил, каково будет снова влезать в седло. Махнув рукой на шапку, дернул поводья. Тарлан пошел по обочине дороге. Через какое-то время я остановил Тарлана. Развязав поясной платок, отер лицо. Туго обвязал им голову.
Мы ехали по обочине большой дороги. Наступила глубокая ночь. Кругом стояла кромешная темнота. Холмы стали подобны темным теням. На душе у меня сделалось черным-черно. Я ехал, покачиваясь в седле и горько рыдая.
Эх, Тарлан, Тарлан, что же это за дни такие наступили? Во сне это происходит или наяву? Если и ты не различишь, Тарлан, то я точно не в силах ничего понять. Кем были эти живые существа, Тарлан? На них была одежда, они были о двух ногах. С виду как люди. Говорят и смеются, как люди. Не знаю, Тарлан, не знаю. Если ты что и понимаешь, то я не могу взять их в толк. Вот тебя, Тарлан, я понимаю. А те… они мне не братья.
Э, нет, Тарлан, ведь это ты – брат мой. Отныне я не буду называть их братьями. Мой брат – ты. Ты – мой младший брат, Тарлан. Ты и впрямь на меня похож. А ведь младший брат должен походить на старшего. Брат мой, Тарлан, что же теперь мы будем делать, а? Что мы скажем дома нашей детворе? А если люди спросят, что мы ответим?
Э, нет, Тарлан, ты – мой племянник. Отныне я не буду называть их своими племянниками. Ты – мой племянник. Ты весь в меня. Если племянник не похож на дядю, на кого же он тогда должен быть похож? Тарлан, племянник мой, может, скажем, что упали по дороге? А если спросят: где же были ваши глаза? А мы ответим, что арык был в глине, что поскользнулись. Ну как, годится такой ответ, племянник мой Тарлан? А не то станем для людей посмешищем…
Э, нет, Тарлан, ты – мой старший брат. Отныне я не буду их называть братьями. Ты – мой старший брат! Спросят про младшего брата, он у тебя есть – это я. Спросят про старшего брата, он у меня есть – это ты. О чем еще после этого горевать?
Э, нет, Тарлан, ты – мой друг. Отныне я не буду их называть своими друзьями. Мой друг – это ты…
Э, нет, Тарлан, ты – мой самый истинный брат. До самой моей смерти…
ЛЮДИ, ИДУЩИЕ В ЛУННОМ ЛУЧЕ
Повесть
Перевод Сухбата Афлатуни
Часть I
Для дома, где девушка есть на выданье, шаги свахи – лучшая музыка!
Пришли свахи вечером, в сумерках.
Жена хозяина дастархан стелит. Хозяин – само радушие:
– Милости просим!
– Мир вашему дому, Мясник, мир вашему дому! – откликаются свахи. – Будет воля Всевышнего, большой-большой пир в этом доме будет!
– Бог велик! Да сбудутся ваши слова!
После плова арбуз режут.
Свахи, по обычаю своему, сидят, о разных разностях разговор ведут. Эсана-мясника хвалят-благодарят. Наконец до дела добираются:
– На голову вашей младшей сестры птица счастья села – уж вы, Мясник, ей улететь не дайте!
– Не зная дела, рта не открывай; не зная удела, девицу не выдавай, – отвечает мясник. – Кто таков этот ваш?..
Жил в кишлаке паренек. В плечах широк и сложен ладно. Лицо – как лепешка, улыбнется – ямочки на щеках. Волоокий, бровь тонкая, осанка гордая – гусиная. Застынет на одном месте, руки на груди сплетет или на пояс. И уставится в одну точку.
Куда смотрит, чего высматривает?
Не знаем, не знаем.
Похоже, и сам он того не знал.
Прежде-то за пареньком такого не замечали. Верно, горе у него тяжкое или задумался так, что забыл, куда шел. Так мы меж собою рядили.
Да и характер… Загордился, кроме себя, никого не видит, говорили мы. Вот еще Искандер Двурогий, рога растопырил – не обойдешь[12], добавляли.
Правда, с теми, кто его нрав одобрял, он и «ассалом!», и «алейкум!». Дружбу водил, сердце открывал, не таился.
А кто ему не по сердцу, тем и «ассалом» не скажет! Видно, паренек нас ни во что не ставит, думали мы.
Видно, кто-то из нас ему по душе, а кто-то – не так уж.
В глубине-то души он к нам тянулся. Любил нас, сочувствовал и сострадал. Все люди должны между собой быть как братья, которые из одной утробы, – так говорил.
Но если хоть что одно плохое от нас заметит… Тут уж, как говорится, руки после нас моет и под мышку себе сует. Явится – ни «ассалома», ни «алейкума». Отвернется, словом ни с кем не перемолвится, бровь хмурит, нос морщит. Как отгадаешь, что у него на душе?
Такой нелюдимец!
Вдаль глазом упрется – ресница не дрогнет.
Мы, конечно, тоже туда глянем, куда он уставился. Пусто до самого края земли. Так вот. Ну, хоть бы облако какое.
Так он и жил, удивляя нас и поражая.
А спросишь о чем-нибудь, только «да – нет», и весь привет.
Дадим ему, бывало, воду. Он на нее вылупится, будто в первый раз увидал. И головой по-своему качает.
Нам, конечно, неприятно. Благодарность хочется услышать.
«Ты скажи что-нибудь человеческое».
«Что сказать?»
«Ну хоть “да воздастся вам добром” скажи…»
А он сядет, колени обхватит. И вдаль – на вершины Бабатага – задумчиво глядит. И не отрываясь от Бабатага, произнесет:
– «Правдивая речь – в сердце, а с языка сорвется – уже ложь».
И еще – из всех певцов только одного признавал. Это, говорит, Юнус Раджаби[13].
Когда Юнус Раджаби поет, то, если какие говорильщики и кашляльщики рядом, паренек наш их взглядом прожигает. А уж если зубоскальщики – прямо стрелу в них целит.
Сам, когда Юнус Раджаби поет, голову склонит, дивится, слушает.
Он… он и сам поет!
Пойдет за холм, где трава погуще. Косит-косит, потом вокруг глянет. Никого рядом, совсем один. Из скошенной травы подушку устроит. Руки под голову, глаза – в небо, где облака белоснежные, как хлопковые хирманы[14], и стаи воробьиные чирик-чирик… И давай носом песню мычать. Едва-едва губы шевелятся.
Вот от этого паренька и явились свахи!
Эсан-мясник сразу отрезал:
– От кого? От Каплона?[15] Не бывать этому!
– Мясник, не торопитесь, не горячитесь.
– Хочу – горячусь, хочу – не горячусь! Он же ни «ассалом», ни «алейкум» не знает!
– Мясник, говорят: слушай сердцем, не ушами, гляди умом, а не глазами. Уши-глаза обмануть могут.
– Да он на человека не похож!
Тут уж свахи все свое искусство употребляют. Слово к слову на Мясникова отца разговор переводят, нахваливают: