Андрей Петров – Последний архив (страница 1)
Андрей Петров
Последний архив
Глава 1. Восьмая капсула
Грузовой транспорт «Персефона» висел в пустоте, как забытая богом железяка – левый борт в тени температурой минус двести семьдесят, правый под слабым светом далёкого Солнца, похожего отсюда на особенно яркую звезду. Двести сорок семь суток дрейфа в поясе Койпера превратили его обшивку в карту микрометеоритных царапин и вмятин, а навигационные огни мигали с усталой неохотой умирающего маяка. Здесь, на краю Солнечной системы, семь человек дрейфовали в грузовике, который по иронии судьбы носил имя богини подземного царства.
В крио-отсеке царила стерильная тишина. Семь капсул выстроились вдоль стен, как саркофаги в древней гробнице. Мягкое голубое свечение индикаторов создавало иллюзию подводного мира – спокойного, безвременного, мёртвого. Температура держалась на отметке минус пятьдесят – достаточно холодно, чтобы сохранить оборудование, достаточно тепло, чтобы не превратить в лёд гидравлику.
В капсуле номер один что-то изменилось.
Сначала это был просто всплеск на мониторе мозговой активности – острый пик среди ровных волн глубокого крио-сна. Потом ещё один. И ещё. Датчики зафиксировали учащение сердцебиения, скачок адреналина, микродвижения глазных яблок под закрытыми веками.
Алексей Волков видел сон.
В этом сне его дочь Маша стояла на берегу замёрзшего озера. Ей было двенадцать – ровно столько, сколько в день его последнего отлёта. Рыжие волосы развевались на ветру, веснушки на носу казались россыпью звёзд. Она что-то кричала, но он не слышал слов – только видел, как шевелятся её губы, как отчаяние искажает детские черты.
Лёд под её ногами покрывался трещинами. Чёрная вода просачивалась сквозь них, поднималась выше, выше…
– Папа! – наконец долетел до него крик. – Папа, они слушают! Они всегда слушали!
Лёд проломился. Маша исчезла в чёрной воде, и в тот же момент…
Сигнал тревоги разорвал тишину крио-отсека. Красные огни замигали в такт воющей сирене. На центральной консоли высветилось: "ПРИОРИТЕТНОЕ СООБЩЕНИЕ. КОД ОМЕГА. НЕМЕДЛЕННОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ."
Капсула номер один зашипела, выпуская облако криогенного газа. Крышка медленно поднялась, являя миру тело командира. Алексей Волков – сорок четыре года, седина в коротко стриженных волосах, шрам через левую бровь – сделал первый судорожный вдох. Лёгкие обожгло переработанным воздухом с металлическим привкусом.
– Мать вашу… – прохрипел он, пытаясь сесть. Мышцы не слушались, словно он пролежал не восемь месяцев, а восемь лет. Медицинский гель тягучими нитями свисал с кожи, холодный и липкий, как слюна.
– Доброе утро, командир Волков, – раздался бесстрастный голос корабельного ИИ. – Процедура экстренного пробуждения инициирована. Рекомендую оставаться в капсуле ещё три минуты для стабилизации показателей.
– К чёрту… показатели, – Волков вывалился из капсулы, едва не рухнув на колени. Ноги подогнулись, но он удержался, вцепившись в поручень. – Харон, что за срочность?
– Получен сигнал уровня "Омега". Согласно протоколу 7.3.1, любое судно в радиусе действия обязано…
– Я знаю протоколы, – перебил Волков, стирая гель с лица. На ладони остались розоватые разводы – следы лопнувших капилляров. Нормальная реакция на экстренное пробуждение. – Источник сигнала?
– Исследовательская станция "Мнемозина". Расстояние: сорок семь астрономических единиц. Координаты…
– Стоп. – Волков замер, капли геля всё ещё стекали по его небритому подбородку. – Повтори название.
– Исследовательская станция "Мнемозина", проект SETI-Deep, регистрационный номер…
– Харон, когда был последний контакт этой станции с Землёй?
Пауза. Даже для ИИ она показалась слишком долгой.
– Одиннадцатое августа две тысячи сто сорокового года. Двести семнадцать лет назад.
В крио-отсеке стало холоднее. Или это Волкову показалось.
– И она подаёт сигнал только сейчас?
– Утвердительно. Сигнал начал поступать тридцать семь минут назад. Автоматические системы классифицировали его как "Омега" на основании… аномальных характеристик.
– Каких именно?
– Сигнал транслируется одновременно на всех известных частотах. Это технически невозможно для оборудования образца 2140 года.
Волков натянул термобельё, морщась от того, как ткань липла к влажной коже. Его движения были резкими, почти злыми – так двигается человек, которого разбудили с плохими новостями.
– Начинай процедуру пробуждения остальных. И выведи сигнал на анализ. Хочу знать, что там…
Договорить он не успел. По крио-отсеку прокатилась волна… чего-то. Не звука, не вибрации – скорее, изменения в самой структуре пространства. Как будто кто-то провёл смычком по струнам.
Индикаторы на капсулах замигали хаотично. На долю секунды Волкову показалось, что он видит восьмую капсулу в дальнем углу – древнюю, покрытую изморозью. Ему показалось, что внутри капсулы что-то шевельнулось. Женский силуэт? Но стоило моргнуть, и видение исчезло.
– Харон, что это было?
– Зафиксирована аномалия неустановленной природы. Все системы функционируют в пределах нормы.
– Это не ответ.
– Это единственный ответ, который я могу предоставить при текущих данных.
Остальные капсулы начали оживать. Первой открылась номер три – медицинский офицер Елена Воронова выбиралась наружу с грацией кошки, которую окунули в ледяную воду. Тридцать восемь лет, преждевременная седина в каштановых волосах, собранных в практичный хвост. Острые скулы и внимательные серые глаза выдавали в ней уроженку северных колоний.
Она постояла несколько секунд, держась за край капсулы, давая телу время вспомнить, что такое гравитация. Медицинский гель стекал с её комбинезона крупными каплями, оставляя на полу липкие лужицы. Профессиональным движением Елена проверила пульс на запястье, потом направилась к медицинской консоли – чуть покачиваясь, но уверенно.
– Протокол экстренного? – Её голос звучал на удивление чётко для человека, только что вышедшего из крио-сна. – Что стряслось, Командор?
Командор – так его называла только она. Остальные предпочитали "Шеф" или "Кэп".
– Док, мёртвая станция ожила, – коротко пояснил Волков. – Двести лет молчания, и вдруг "Омега".
Елена присвистнула, проверяя показатели на медицинской консоли.
– Все жизненные функции в норме, но… – она нахмурилась. – Странно. У всех повышенная активность в префронтальной коре. Как будто вы все видели очень яркие сны.
– Кошмары, – поправил голос из капсулы номер два.
Максим Семёнов, пилот первого класса, выполз наружу с выражением человека, готового кого-нибудь придушить. Невысокий, жилистый, с вечной трёхдневной щетиной и татуировкой на предплечье – координаты Земли. Тридцать четыре года, из которых пятнадцать провёл в космосе.
– Какого хрена, Шеф? – простонал он, вытирая гель полотенцем. – По графику мы должны были дрыхнуть ещё три месяца.
– Сигнал "Омега" отменяет все графики, Моряк, – ответил Волков. Моряк – прозвище Максима со времён службы на орбитальных буксирах.
– "Омега"? – Максим выругался по-марсиански. – Да кто вообще помнит эти допотопные протоколы?
– Видимо, станция "Мнемо… – Игорь Лебедев запнулся на полуслове, выбираясь из капсулы номер пять. – Господи, неужели та самая "Мнемозина"?
Специалист по коммуникациям выглядел как типичный "технарь" – худощавый, очкастый, с длинными пальцами пианиста. Тридцать один год, вундеркинд, закончивший Марсианский Технологический в девятнадцать. На "Персефоне" его звали просто Герц – коротко, ёмко, и вполне соответствовало его нервной натуре.
– Та самая, – подтвердил Волков.
– Это же легенда! – Герц едва не подпрыгнул, забыв про остаточную слабость после крио-сна. – Одна из первых станций глубокого поиска. Я писал о ней диплом. Она пропала без вести в 2140-м, все решили, что экипаж погиб от отказа систем жизнеобеспечения.
– И что там было? – спросила Анастасия Беляева, буквально вылетая из капсулы.
Двадцать семь лет, главный инженер "Персефоны", рыжие волосы коротко стрижены для удобства работы в скафандре. Маленькая, юркая, с россыпью веснушек и вечной полуулыбкой. В команде её звали Гремлин – ироничное прозвище для единственного человека на корабле, кто мог починить абсолютно всё.
– Проект по поиску и каталогизации внеземных сигналов, – пояснил Герц. – Но не простой поиск. Они разработали технологию "глубинного архивирования" – теоретически могли записывать не только сигналы, но и их контекст.
– Контекст? – не понял Максим.
– Представь, что записываешь не только голос, но и эмоции, намерения, всю культурную подоплёку. Полное сохранение информации.
– Невозможно записать то, чего не понимаешь, – возразил Андрей Крылов, наконец покидая свою капсулу.
Биолог команды – тридцать девять лет, высокий, нескладный, с вечно встревоженным выражением лица. В университете его прозвали Дарвином, и кличка прилипла. Сейчас он выглядел ещё более встревоженным, чем обычно.
– А чужой разум по определению непонимаем, – продолжил он, вытирая очки. – Это противоречит базовым принципам информатики.
– Ну, они двести лет назад так не считали, – пожал плечами Герц.
Последним пробудился Дмитрий Соколов. Двадцать два года, стажёр-универсал, первый дальний рейс. Парень буквально вывалился из капсулы, бледный как полотно.
– Блядь, – выдохнул он, хватаясь за стенку. – Простите. Я… мне снилось…