Андрей Петров – Дикая Камчатка (страница 7)

Об этой его слабости знали все, и на вопросы несведущих, куда подевался Амен, поясняли: у него в это время года, как и у оленей (оленеводство тогда было основной промышленной отраслью района, пока ее не загубили) начинается «гон», поэтому от «нерпушек» (так ласково называл Амен своих возлюбленных) его сейчас не оторвать.

Конечно же, Амен никогда ни на ком не женился, но иногда после его гулек на свет появлялись детишки, которым в сельсовете присваивали отчества «Аменович» или «Аменовна» – временным невестам настоящего имени корякского донжуана знать было необязательно.

В Палане Амен был нужен всем – постоянно возил на охоту, рыбалку и просто попить водку на природе местных «инчилигентов» (так презрительно он называл чиновников разных мастей, которых в округе в связи с обретением суверенитета в начале девяностых развелось великое множество – одних генералов в посёлке городского типа Палане с численностью около четырех тысяч было около десятка), кому-то ремонтировал моторы, кому-то поставлял икру, нерку, чавычу.

Клиентов у Амена было много, поэтому он мог напиться и пропасть со связи, ломая чужие планы. Однако в запой не уходил – на следующий день был абсолютно работоспособен.

Бывало, что даже забывал забрать кого – либо с места отдыха – тогда пьяные потерпевшие тормозили проходящие мимо лодки, проклиная пропавшего собутыльника.

Лодку «Ока-4» Амен путём одному ему известных комбинаций купил у отъезжающего на материк товарища, после чего ее модернизировал, подняв транец на пять сантиметров. Проходимость сразу значительно возросла.

Смотрелась «Ока» во время движения завораживающе – объёмная и лёгкая морская лодка практически парила над водой. И никто не мог сравниться ни по манере управления, ни по скорости с Аменом, лихо летающим по водной глади – мотор он доводил до совершенства, всё время экспериментируя, приспосабливая к нему запчасти от другой техники.

Правда, бравада иногда выходила ему боком – был случай, когда он посадил в лодку студентку из Киева, приехавшую со стройотрядом поднимать экономику Корякского округа. Но, будучи не совсем в форме, после приличной дозы «допинга», забыл выключить скорость перед заведением двигателя и дёрнул стартёр.

Мотор взревел, лодка резко пошла вперед, и Амен вылетел за борт. Однако ручку стартёра со шнуром он не отпустил, и лодка около пристани стала выписывать круги вместе с хозяином, который напоминал развевающийся флаг.

Студентка визжала, мужики на лодочной ржали… Затем двое добровольцев на второй лодке подъехали к взбесившейся «Оке», повторяя круговые движения, один прыгнул на неё, как каскадёр, и заглушил двигатель. Выловив похожего на половую тряпку Амена, залили в него водку прямо из горлышка – всё-таки осень, и водичка в реке была совсем не черноморской.

Хорошо, что «пловец» не отпустил ручку стартёра – иначе лодка, выписывая круги, могла бы проехаться и по нему, что могло стать несовместимым с его разгульной жизнью.

Только один человек имел на Амена какое-то влияние – старшая сестра Анька, которую иначе никто и не называл, хотя разница в возрасте между ними была лет в десять. Такие дамы в Палане составляли фонд «особо одарённых личностей», которых знали все. Она была заядлой рыбачкой и ловко стреляла из ружья, знала все ягодные и грибные места, была заводилой везде, в том числе и в предвыборных кампаниях. И это проявилось в ней после того, как прошла определенный период жизни, где была обыкновенной алкоголичкой и частенько милицейские патрули вытаскивали ее в бессознательном состоянии из всевозможных злачных мест с доставкой в «обезьянник» до вытрезвления.

Что произошло – никто не знает: Анька резко перестала пить, нашла себе молодого мужика местной национальности из Лесной, работящего и непьющего (очень большая редкость), даже зарегистрировала брак, после чего стала такой трезвенницей, что бывшие собутыльники ее просто боялись.

Она обрела совсем другое направление в жизни и гоняла бичей не только фигурным пятиэтажным матом – могла применить и рукоприкладство.

Эти же методы Анька применяла и к братьям: она навела идеальный порядок на месте их рыбалки, где, пользуясь привилегиями малочисленных народов, они когда-то построили летнюю «резиденцию». Место это располагалось на слиянии протоки с основной рекой и называлось, как и сама протока, Безугловской. Здесь братья с сестрою ловили рыбу, делали для себя иногда лососёвую икру сверх выделенного лимита и постреливали на увалах глухарей, которых в этих местах было достаточно.

О медведях можно было и не говорить – они практически жили вокруг домика, Безугловы знали каждого чуть ли не в «лицо» и настолько к ним привыкли, что чувство страха практически не существовало. Было полное единение с окружающей природой и стабильное противостояние человека и зверя, не переходящее без нужды в кровопролитие.

Медвежий воспитатель

Будучи сам заядлым охотником, я часто, проезжая мимо Безугловской на лодке, останавливался попить чайку, а иногда и на ночёвку.

Однажды возвращаясь домой почти ночью, я решил не испытывать судьбу из-за отсутствия видимости и завернул в протоку, где располагалось хозяйство Безугловых, на ночлег.

Встретила меня Анька, а Амен уже спал. Около печки вдоль стены на натянутой проволоке висела для просушки его одежда.

Глотнув чай с чагой и закусив бутербродом из свежеиспеченной лепешки с малосольной икрой, я бросил на полати свой кукуль и вырубился.

А часов в пять утра Анька стала будить Амена, чтобы он прогнал медведя, который залез в накопитель для рыбы, сооружённый прямо в воде на отмели из старых металлических сеток от кроватей, и уничтожает вечерний улов.

Амен отмахнулся от нее, а я пошутил, что медведи тоже иногда хотят кушать и с ними нужно делиться. Но Анька со страшным матом вылетела на улицу и, схватив шест от лодки, побежала спасать рыбу.

У нас с Аменом сон как рукой сняло. Мы схватили ружья и бросились следом ее спасать.

Но прибежали к шапочному разбору: Анька на наших глазах уже успела шестом огреть медведя, откусывавшего рыбьи головы прямо в накопителе. Медведь взревел и понёсся наутёк, но Анька не отставала и продолжала колошматить его, приговаривая: «Да задолбал ты меня уже, сколько можно тебя гонять, в следующий раз вообще прибью…» И все это обильно связывалось непередаваемым фольклором.

Медведь, убегая, обделался и, поворачивая иногда назад голову, издавал жалобные рыки, смешанные с возмущённым ворчанием.

Стрельнув пару раз в воздух для поддержки напутствий Аньки, мы обозвали её «дурой» и пошли спать дальше.

Однако Анька уже не легла, а принялась готовить нам завтрак – жарить из попорченной медведем рыбы «коклеты по-корякски» – то есть пропускала рыбу через мясорубку вместе со шкурой, отчего они приобретали вкус по мне, так просто изумительный.

За завтраком Амен намекнул, что неплохо бы похмелиться, и не мог бы я порыться в своей лодке, да найти там что-нибудь «вкусненькое» для поддержки здоровья. И чтобы «добить» меня до конца, рассказал, что вчера в Палану из тундры приехали оленеводы, напоили его какой-то бурдой с мухомором, от которой у него напрочь отключились мозги, и в таком состоянии он поехал к рыбалке, а в устье своей протоки перевернулся на лодке и пошел ко дну…

– Ох, Петрофф, я чуть не «погиб»… Как перевернулся – не помню, чувствую – течением по дну тащит. Глаза открываю – рыбы плавают, ну думаю, конец мне – если б не корча, Петрофф, меня б уже не было – еле выполз по корче на берег…

Его манера подачи происшедшего не вызвала у меня сочувствия, а больше развеселила. Хотя я знал, что Амен – большой ходок по морям и рекам – сам плавать, как и основная масса аборигенов, не умеет, все равно пошел к лодке и достал заветную фляжку отметить чудесное спасение. Тем более лучше закуски не придумаешь, чем Анькины «коклеты» на черемше.

Что касается бурды с мухомором, то во времена сухого закона действительно для большей дури некоторые коряки добавляли в брагу мухомор, который привыкли жевать с детства. Но для «бледнолицых» этот напиток мог стать последним.

Глухариные приколы

С Аменом еще в детстве нас связала охота. Он был старше меня на пару лет, и я умудрялся зимой очень рано вставать, чтобы составить ему компанию – на беговых лыжах пробежаться по долине реки Мехакино, отстрелять нескольких куропаток и даже успеть в школу.

В четырнадцать лет у меня уже был юношеский охотничий билет, а отец подарил мне на день рождения одностволку. От Амена я научился правильно экипироваться для охоты во время мороза – особенно в части обуви, чтобы и бегать быстро, и ноги не замерзали. Для этого брались кирзовые беговые лыжные ботинки на пару размеров больше, кипятились на костре в кастрюле с нерпичьим жиром, после чего влага им не была помехой. На ноги надевались шерстяные носки, на носки – целлофановые пакеты, поверх ботинок натягивали старые синтетические носки, чтобы через шнуровку снег не попадал вовнутрь.

На беговых лыжах было гораздо легче передвигаться – в морозы снег становится плотнее, и лыжи на жёстком креплении лучше катятся. Ногам же – как в печке.

Как-то в воскресенье с рассветом мы вышли за куропатками, обрядившись в самодельные белые маскхалаты, сшитые из простыней. Нашли свежие глухариные следы, которые стали распутывать у подножия сопки в березняке. Но глухари нам не дались, дружной стаей – штук в двадцать – взлетели над деревьями вне зоны выстрела и тяжело, как гружёные бомбардировщики, улетели в западном направлении.