Андрей Пересказчиков – ТРИЗ. Советская инженерная романтика (страница 1)
Андрей Пересказчиков
ТРИЗ. Советская инженерная романтика
Жизнь в творчестве — это непрерывное движение вперёд вдоль нескончаемой цепочки целей, отмечающих верстовыми столбами эффективность прожитой жизни. Потому что жизнь в творчестве и сама жизнь — это одно и то же.
— Г. С. Альтшуллер
Введение. Время дерзких гипотез
Эта книга не является научным трактатом или официальной биографией. Перед вами – попытка зафиксировать и передать дух ушедшей Атлантиды, которую можно назвать «советской инженерной романтикой».
Это было уникальное время, когда пульс страны бился в ритме строек-гигантов, а слово «инженер» звучало так же гордо и таинственно, как «первооткрыватель».
В центре нашего повествования – фигура Генриха Сауловича Альтшуллера. Он выбран не просто как создатель ТРИЗ – Теории Решения Изобретательских Задач, – а как идеальная линза, через которую можно увидеть срез всей той невероятной эпохи.
Его жизнь, полная взлётов, тюремных одиночек, лагерных шахт и триумфальных лекций, вобрала в себя противоречия двадцатого века нашей страны. В ней, как в капле каспийской воды, отразились судьбы миллионов людей, которые искренне верили, что разум способен победить хаос.
Сегодня вокруг ТРИЗ не утихают споры. Для одних это стройная наука о развитии систем, для других – лишь заблуждение идеалиста, который наивно пытался отыскать строгие основы там, где всегда царила стихия творчества. Для первых ТРИЗ остаётся единственной полноценной изобретательской теорией, а для вторых это лишь одна из сотен существующих креативных методик. Может быть, сегодня ТРИЗ уже и не так нужна, ведь на сцену вышел искусственный интеллект, способный выдавать технические решения не хуже самого талантливого человека. Но для нас в рамках этой книги данный спор не имеет значения.
Нам гораздо важнее другое – та интеллектуальная энергия, благодаря чему люди в промёрзших бараках Воркуты читали лекции по архитектуре, а инженеры в курилках заводов спорили о судьбах цивилизации.
Всё, что описано на этих страницах, не является плодом авторского вымысла. Истории, составившие этот сборник, бережно собраны из открытых источников: из книг самого Альтшуллера, из архивных интервью и живых воспоминаний его учеников и соратников, которыми сегодня полнится интернет.
Я лишь попытался сопоставить даты, события и лица, чтобы восстановить атмосферу того времени – времени, когда чертёжная доска была окном в иные миры, а решение технической задачи приравнивалось к акту личной свободы.
Это книга о поколении, которое умело мечтать. О людях, которые были абсолютно счастливы в моменты озарений. Через призму судьбы Генриха Альтшуллера я приглашаю вас взглянуть на мир, где мысль была главной ценностью, а инженерная дисциплина – высшей формой романтики.
Возможно, на страницах этой книги, вы почувствуете тот самый запах озона и старой бумаги, услышите перестук пишущих машинок и поймёте, почему для этих людей не существовало слова «невозможно». Ведь в конечном итоге, любая человеческая жизнь – это тоже изобретательская задача. И Генрих Альтшуллер решил её по всем правилам своей теории.
Глава 1. Ташкентский побег
География человеческой судьбы редко бывает случайной. Мы привыкли считать Генриха Альтшуллера плотью от плоти бакинцем, человеком Каспия, просоленным морским ветром и пропитавшимся запахом нефтяных вышек. Но в метриках его рождения значится Ташкент – город пыльный, жаркий и бесконечно далёкий от морского прибоя. Этот географический парадокс не был прихотью случая, а был результатом первого в его жизни «разрешённого противоречия», которое пришлось преодолевать не самому Генриху, а его родителям.
В середине двадцатых годов Баку ещё сохранял черты старого мира, запертого в тесных лабиринтах Ичери-шехер. Это был плавильный котёл, где революционный кумач (
Противоречие, возникшее в их семье, было неразрешимым в рамках традициции: молодая женщина любила человека, за которым тянулся «шлейф» прошлой жизни – у него уже была семья. Для глубоко религиозных родителей это было не мезальянсом, а катастрофой, позором, который нельзя было смыть. Система – семья, традиции, общественное мнение – выставила жёсткий ультиматум. Либо послушание, либо изгнание.
Настоящий учёный начинается с умения сделать шаг в неизвестность. Родители Альтшуллера сделали этот шаг в 1926 году. Они выбрали «удаление из системы». Побег из Баку в Ташкент был не просто переездом – это был акт инженерного мужества в области личной жизни. Нужно было вырваться из зоны влияния «силового поля» родни, чтобы сохранить саму возможность быть вместе.
Ташкент встретил их сухим зноем и чужим говором. Там, среди саманных стен и арыков, 15 октября 1926 года и появился на свет Генрих.
Александр Борисович Селюцкий вспоминает, как Альтшуллер позже иронизировал над этим фактом: «Вообще-то, гениальная личность должна рождаться у моря…». Но, возможно, именно этот «сухой» старт, это вынужденное изгнание заложило в нем ту самую неуспокоенность, которая позже станет двигателем ТРИЗ.
В Ташкенте он провёл первые пять лет. О них он почти никогда не вспоминал в своих рассказах. Ташкент остался в его памяти как временная стоянка, как черновик жизни. Его истинное «рождение» произошло позже, в 1931-м, когда семья смогла вернуться в Баку.
Когда они сошли с поезда и Генрих впервые увидел бесконечную синеву Каспия и лес нефтяных вышек на горизонте, он понял, что вернулся домой. Для него Баку всегда был городом будущего, инженерной сказкой, где каждый метр земли дышал преодолением природы. Он ещё не знал, что через сорок лет он сам станет главной легендой этого города, но ташкентская «закалка изгнанием» уже жила в нем, приучив к мысли: если система не даёт тебе двигаться – меняй саму систему.
Первая задача Альтшуллера была решена до его рождения. Иногда, чтобы найти решение, нужно выйти за границы текущего «поля игры». В ТРИЗ это назовут переходом в надсистему или изменением пространственных границ. Родители Генриха просто назвали это – Побег во имя любви.
Глава 2. Школьный лидер
Баку начала тридцатых годов жил в предчувствии великих строек. Город был пропитан индустриальным азартом, и школа того времени не просто учила – она ковала кадры для будущего. В 1933 году семилетний Генрих Альтшуллер впервые переступил порог класса. Это была эпоха тяжёлых дубовых парт с откидными крышками, чернильниц-непроливаек и особого, ни с чем не сравнимого запаха мела и старой бумаги.
Однако его пребывание в первом классе продлилось недолго – счёт шёл не на месяцы, а на дни. Генрих сидел за первой партой, глядя на то, как его сверстники старательно выводят в прописях первые крючки. Для него, уже открывшего для себя магию связного текста, это было невыносимо скучно. Он не просто умел читать – он поглощал информацию с жадностью «поглощательной натуры».
Учительница, опытный педагог, быстро заметила этот интеллектуальный диссонанс. Она вызвала маму Генриха и вынесла вердикт, ставший первым техническим признанием его способностей: «Ему здесь делать нечего. Он уже всё знает». Так произошёл его первый в жизни «прыжок» – из первого класса сразу во второй.
Этот перевод создал новое, чисто ТРИЗовское противоречие. С одной стороны, Генрих получил пищу для ума, соответствующую его уровню. С другой – он оказался самым младшим в классе. В школьных коридорах и бакинских дворах того времени физическая сила и возраст были главными мерилами авторитета. Маленький, щуплый семилетний мальчишка среди рослых девятилетних ребят – по всем законам системы он должен был оказаться на вторых ролях, в тени «дворовых вождей».
Но Генрих не умел быть ведомым. Его лидерство было не в кулаках, а в «интеллектуальной энергии». Он быстро понял, что знания – это тоже рычаг, причём куда более мощный, чем физическая сила. Чтение стало его инструментом доминирования. Он рассказывал истории так, что старшие ребята, затаив дыхание, слушали «малявку», забыв о своём возрастном превосходстве.
Решающая встреча, определившая горизонты его воображения, произошла на уроке литературы. Класс мучительно разбирал Максима Горького. Программа требовала стандартных сочинений, идеологически верных выводов и скучного цитирования. Генрих сидел, уставившись в окно, и всем своим видом демонстрировал ту самую «интеллектуальную забастовку», которая так раздражает посредственных учителей.
Однако ему снова повезло с наставником. Учительница литературы, заметив его отстранённость, не стала прибегать к репрессиям. Она спросила:
– Генрих, тебе скучно? О чём ты думаешь?
– О Жуле Верне, – ответил он прямо. – Сколько книг вы его прочитали?
– Пять или шесть… – честно призналась учительница.
Вечером того же дня она пригласила его к себе домой. Когда Генрих вошёл в её кабинет, он замер: вдоль стен, от пола до самого потолка, тянулись полки, заставленные книгами. Это было не просто собрание сочинений, это была сокровищница.
– Здесь сто двадцать томов, Генрих, – сказала она. – Здесь всё: полное собрание Жуля Верна, Герберт Уэллс, Фенимор Купер, Джек Лондон и Александр Грин. Ты можешь брать столько, сколько сможешь унести за раз.