Андрей Панченко – За чертой (страница 2)
- Это они в Пакистан ходили. - Шептались у нас за спиной.
- Это их флаг потом по Би-Би-Си показывали.
Бред какой-то. Ещё месяц назад я сам смотрел на стариков примерно так же. А теперь пацаны при виде меня вскакивали с табуреток в расположении и торопливо убирали с прохода сапоги, чтобы я смог пройти и не дай бог не споткнулся. Наверное, чтобы мне четвертую нашивку за это не присобачили. Завистливые гады...
После политзанятий один молодой как-то спросил меня совершенно серьёзно:
- Товарищ старший сержант… А правда, что вы тогда один целую высоту держали?
Я чуть сигаретой не подавился.
- Кто тебе такую херню сказал?
- Ну… Говорят…
- Запомни, боец. Одному высоту ну никак не удержать. Одному только сдохнуть можно быстро. Я прикрывал отход группы и на самой высоте минут пять-десять всего один был, к тому же там даже выстрела ни одного не сделал! И хорош всякую чушь молот.
Он смутился, закивал. А я потом ещё долго сидел возле казармы и курил.
Потому что именно это больше всего бесило после всех этих разговоров про Кареру. Людям всегда нужна красивая история. Герой с красным флагом. Последний бой. Подвиг. А настоящая война вообще некрасивая.
Настоящая война - это когда шестеро уставших, грязных мужиков молча тащат по камням тела своих товарищей, потому что бросить их нельзя. Когда у пулемётчика руки трясутся не от страха, а потому что он третьи сутки почти не спал. Когда ты уже не понимаешь, от чего звенит в ушах - от взрывов мин или от собственной усталости. Когда радуешься не победе, а тому, что успели вытащить своих. Мертвых…
Вот и вся романтика. Но молодым этого пока было не объяснить. Для них война всё ещё выглядела как что-то из фильмов или рассказов стариков. Такое не объяснить словами. Всё поймут они позже. После первых выстрелов над головой. После первых убитых. После первого крика раненого товарища. Жуткого, полного нестерпимой боли и ужаса.
Отряд после Кареры вообще изменился. Тихо стало. Нет, жизнь продолжалась. Группы всё так же уходили в горы. Прилетали вертолёты. Артиллерия по вечерам всё так же бухала где-то по зелёнке. Но что-то всё равно изменилось. Даже объяснить нормально не могу, что. Просто всё стало по-другому, серьезнее что ли. Иногда мне казалось, что в том бою весь отряд повзрослел сразу на несколько лет. Даже дембеля перед отлётом уже не ходили гоголем, как раньше. Не было привычного ржача возле курилки, не было вечных подколов молодых. Всё как-то притихло. Будто каждый внутри себя что-то переваривал.
И Морозов после той операции тоже стал другим. Внешне всё как обычно, но это только внешне. Всё тот же спокойный голос. Всё те же короткие команды. Всё та же привычка молча курить перед выходом, сидя на ящике с патронами. Но теперь он улыбаться почти перестал.
Однажды вечером мы сидели возле каптёрки, чистили оружие после выхода. Морозов долго молчал, потом вдруг сказал:
- Знаешь, Серый…
- А?
- Мы тогда победили. По всем раскладам победили. Задачу выполнили полностью. А ощущение такое, будто проиграли.
Я ничего не ответил. Потому что сам чувствовал примерно то же самое. Он докурил сигарету, щелчком отправил окурок в пыль и тихо добавил:
- Запомни одну вещь. На войне самое тяжёлое не в атаку ходить. И не под пулями сидеть. Самое тяжёлое - потом жить дальше.
Тогда я только кивнул. Не до конца понимая. Понял позже. Потому что война никуда не делась. Просто после Кареры она стала другой. Теперь я уже сам отвечал за молодых. Сам проверял перед выходом снаряжение. Сам следил, как уложены ленты, закреплены гранаты, подогнаны ремни. Сам орал на бойцов за расхлябанность. Слышал иногда собственный голос и ловил себя на мысли, что начинаю говорить как Быков. Или как Морозов.
А по ночам иногда снился тот хребет. Красный флаг над камнями. Ми-24 над дувалом. И пятеро погибших, которых мы всё-таки не бросили.
Молодых начали гонять жёстче, да и нам, уже обстрелянным и всякого повидавшим ветеранам тоже доставалось. Если мы не ходили и не летали на боевые, мы тренировались. Морозов теперь вообще никому спуска не давал. Если раньше он мог молча посмотреть, махнуть рукой, то теперь за любую мелочь мог врезать таким матом, что даже старики втягивали головы в плечи.
- Почему лента в коробе дребезжит?! Тебя что, ничему жизнь не учит идиота?!
- Почему лифчик у тебя чуть ли не на мудях болтается?! Ты как с этой херней в горы собрался идти?!
- Почему подсумок для граната не застегнут?!
И всё это с ледяным спокойствием в голосе. Без крика почти. Но от этого было ещё неприятнее. Потому что все понимали - он дрючит косячника не из-за разгрузки или гранаты. Он просто слишком хорошо помнил, как быстро в горах любая мелочь может превратить человека в труп.
А тем временем в Асадабаде наступала весна. Днём уже жарило так, что броня БМП раскалялась, как печка. Пыль висела над базой постоянно. Ветер тянул её с гор, и к вечеру зубы хрустели от песка. Мы всё так же ходили на выходы. Караваны. Засады. Проверка троп. Работа вокруг границы не прекращалась ни на день. Только теперь всё делалось осторожнее. Намного осторожнее.
Слишком большой шум подняла Карера. Теперь наверху боялись. Это чувствовалось даже нам, простым бойцам. Стало больше радиосеансов. Больше согласований. Больше фраз вроде:
«Границу не пересекать».
«Провокаций не допускать».
«В случае контакта отходить».
Только горы на все эти приказы плевать хотели. И духи тоже. Они всё так же стреляли, минировали тропы, таскали оружие через перевалы и уходили обратно за кордон, прекрасно понимая, что нам теперь связали руки.
Однажды после выхода Морозов сидел над картой вместе с начальником разведки отряда почти до ночи. Я случайно услышал кусок разговора через открытую дверь штаба.
- Они опять через тот распадок пошли, - тихо говорил Морозов.
- Знаю.
- Мы можем их взять.
- Знаю.
- Тогда почему нельзя?
Долгая пауза.
- Потому что в Москве уже обосрались от прошлого раза, старлей.
Тишина. Потом начальник разведки устало добавил:
- А разгребать будут не в Москве. Разгребать будем мы.
Я тогда тихо ушёл обратно в расположение, стараясь не шуметь. И почему-то именно в тот момент окончательно понял одну простую вещь. На войне недостаточно победить в бою. Нужно ещё, чтобы тебе разрешили считать это победой.
Глава 2
К этой операции готовились почти две недели. Для нашего отряда это было необычно долго. Обычно всё происходило проще: получили данные, поднялись, ушли в горы. А тут чувствовалось, что задачу наверху считают важной. Слишком уж много вокруг неё было суеты.
Разведка сообщала, что в одном из кишлаков провинции Кабул должна пройти крупная джирга. Не обычная сходка местных полевых командиров, а серьёзное совещание. По данным агентуры, туда должны были приехать не только афганские духи, но и какие-то иностранные советники. Кто именно - никто нам не объяснял.
Для операции подняли почти весь отряд. Одни группы должны были перекрывать тропы и перевалы, другие - блокировать возможные пути отхода. Нашей же группе поставили необычную задачу - работать по захвату пленных.
Это сразу изменило подготовку. Обычно на выход брали всё, что может стрелять быстро и громко. А тут наоборот - начали выдавать приборы для бесшумной стрельбы. Из оружейки притащили ПБСы к автоматам, патроны с уменьшенной скоростью, пистолеты ПБ. Штатные ножи разведчика нам заменили на стреляющие НРС-2, которые позволяли произвести один бесшумный выстрел специальным патроном.
Эти ПБ выдали командирам отделений, Морозов раздобыл себе АПБ. Бесшумный пистолет, созданный на базе Стечкина, весил без малого два килограмма, да и наши ПБ, доработка привычного всем Макарова, добавляли к прочей экипировке целый килограмм веса, не считая запасных патронов. ПБ кстати выглядел непривычно. Тяжёлый, угловатый, с длинной насадкой глушителя. Стрелять из такого мне раньше мне приходилось только в учебке.
К пистолетам выдали стандартные кобуры, которые теперь приходилось таскать на поясе.
- Смотри не потеряй игрушку, - буркнул прапорщик из оружейки, когда я расписывался в ведомости. - За неё потом душу вытрясут.
- Не потеряю.
С пулемётом на этот выход тоже получилось непривычно. ПКМ я передал Шаповалову. Морозов сделал его моим штатным вторым номером. Парень был толковый, уже проверенный в бою, спокойный, без лишней суеты.
Теперь пулемёт нёс он. А я впервые за долгое время шёл на задание с обычным автоматом и ПБ. Сначала даже как-то не по себе было. За последние месяцы я к ПКМу прирос почти намертво. Без привычной тяжести на плече чего-то будто не хватало. Да и запас патронов к автомату не радовал, в одной ленте на двести, которую я обычно заряжал в свой пулемет перед выходом, патронов было больше, чем в шести магазинах к автомату.
Шаповалов это заметил и даже по-своему, постарался меня успокоить.
- Товарищ старший сержант, не переживайте. Не про..бу я ваш пулемёт.
- Если про…ёшь, я тебя сам на ленты пулеметные распушу.
- Понял.
Молодые рядом тихо заржали, а мне вот было не до смеха. Я поймал себя на мысли, что на свой пулемет в чужих руках смотрю с ревностью, как на свою девушку, которую обнимает другой.
Подготовка вообще шла тщательная. Проверяли оружие, подгоняли разгрузки, перематывали изолентой всё, что могло звякнуть. Даже фляги обматывали тряпками. Мне мою разгрузку пришлось отдать на время Шаповалову, а себе достать ту, что отдал мне Равиль перед отлетом.