Андрей Останин – Венец Логоры 3. Зодчий (страница 2)

Головой резко дёрнул, чёлка на лбу подпрыгнула, словно ветром её подкинуло. Охранники поняли, тётку бесцеремонно подхватили и за оцепление уволокли.

– Жестоко, Вань, – укорила Мила шёпотом, чтобы не услышал никто. Не дело князя поправлять. Плечом к его руке прижалась.

– Как-то бы…

– Не получится по-другому! – отрезал Иван, выдохнул резко, словно злобу на землю сплюнул. – Если по справедливости – только так. Её сына помилую, а тем троим матерям, что – из крематория сыновей достать? К ней доброту проявить – это пострадавшим в лицо наплевать!

– Так ведь тех не вернёшь уже… – протянула Мила едва слышно.

– Это что, повод для прощения? – тоже шёпотом вызверился Иван, руку из цепкой хватки аккуратно высвободил, чтобы со стороны это действие склокой не смотрелось. Княжеская семья, как можно? К транспортнику зашагал широко, пружинисто, Мила следом. Тот движком приглушённо заворчал, задрожал металлической шкурой, предстоящий полёт почуял.

– Добреньким быть хорошо! – бросил Иван на ходу. – Даже приятно! Можно полюбоваться на себя – вот я какой! А дальше что? Всех убийц прощать будем? Матери-то у всех есть. Не лучше и не хуже, такие же. И просить теми же словами будут… Нет уж. Справедливость доброй не бывает. Закон добрым может быть, его люди пишут, а справедливость – нет! Вот, по справедливости, пусть и отвечает.

– Да ты чего, Ванюша? – Мила легко обогнала Ивана, в глаза с улыбкой заглянула. – На меня, что ли разозлился?

Иван глубоко вздохнул, примирительно улыбнулся в ответ. Вот уж на кого злиться не за что.

– На жизнь! – проговорил уже спокойнее. – Глупо, конечно, да только иногда хочется позлиться, на заразу эту. А ты, прежде чем заступаться, съезди к матерям погибших. С ними потолкуй, в глаза посмотри. А потом уж ко мне, с речами жалостливыми. Если не передумаешь.

* * *

Иван с улыбкой прошагал вдоль шеренги слуг, встречающих князя в его резиденции. Озорно подмигнул любимице: бойкой, белобрысой девчушке лет восьми. Дочка повара старательно доставала князя расспросами и рассказами о своей немудрёной жизни, отвлекала и надоедала. Но когда приболела на пару дней – почувствовал Иван странную, тянущую пустоту. Вот ведь и надоела, вроде, а скучно без неё! Маленькой писклявки стало не хватать. Так с тех пор и повелось: куда князь, туда и белобрысик. Уж и Мартын перестал шипеть, смирился. Повар-то рад конечно: княжеская любимица, жизнь удалась! Чего ещё желать?

Синеглазка ухватила Ивана за руку, важно повела в зал, где уже и стол накрыли, и гостей рассадили, и музыку подобающую завели. Негромкую, но весьма праздничную. В самый раз. И стукоток детских туфелек вплёлся гармонично. По желанию Ивана в резиденции ничего не менялось. Всё тот же уютный домик под красной крышей, с беседкой во дворе, всё та же деревянная, резная мебель внутри. Тишина и покой в зале и комнатах, домашний, тёплый запах с кухни. Дом. К чему что-то менять? Подновляют, конечно, но не меняют.

Во главе стола княжеское место. Пустует пока, в ожидании хозяина. Рядом стул поскромнее – хозяйке. Слева во весь, едва ли не двухметровый рост вытянулся Тим. Тёмно-русый, кареглазый, смуглолицый, стройный. Улыбается широко, пухлые губы растянул, нос наморщил – копия отца.

Справа Вик. Ростом пониже брата, зато в плечах пошире, волосы чёрные в синеву отливают, черноглазый. Узкие губы в улыбке вежливо тянет. Маменькин сынок, не ошибешься. В смысле – в маменьку.

Это семья.

А из друзей: Кот, Фил да Хромой. Сыновей княжьих Хромой сберёг, как и самого князя когда-то. Выучил, как приказали. И своих двоих вырастил, князю в охрану. Уважаемый человек. Четверть века назад собирался помирать со дня на день, а вот до сих кашляет да ковыляет потихоньку. Есть подозрение, что и ещё столько же запросто осилит.

Кот от дел отошёл, прыть уж вовсе не та. Сгорбился, сморщился и притих. Кончился боец. Не разобрать уже: где шрамы, где морщины – одинаковые овраги. Да только, увидишь человека, и поклонишься уважительно. Такому – поклонишься.

И для других за столом места хватило бы, но тех уж не дозовёшься. Не ходят оттуда в гости, отходились. Меченый, Весёлый, Хранитель… Даже и Скарабея бы позвал, хоть и не любил мерзавца всю жизнь. Да тоже уж не докличешься. Столько лет благополучно под княжьим топором прожил, проныра, и умер спокойно, от старости, в своей постели. Талант у человека был – от топора уворачиваться. От косы, правда, не удалось, ну так это ещё ни у кого не получилось.

Много лиц перед мысленным взором промелькнуло. Разных. Вот все они и есть жизнь.

Белобрыска усадила князя и тут же исчезла. Видимо отец настращал, чтобы не лезла сегодня. Успеет ещё надоесть, жизнь длинная.

– Тим, дружище! – Иван усмехнулся, глянул на сына. – Чего на стадион не поехал? Одному мне там дурака изображать?

– Вик тоже не поехал! – звонко ответил тот. – Его не спрашиваешь.

– Какие к нему вопросы? – резонно спросил Иван. – Тридцать лет мужику, жена, ребёнок… Солидный человек! А ты, раздолбай, мог бы и помочь отцу в серьёзном мероприятии.

– Дурака изображать? – невинно уточнил Тим. А в глазах чертенята резвятся.

– Государственное дело, – подтвердил Иван, рукой богатый стол обвёл, улыбнулся. – За работу, милейшие! Прошу выпить и закусить. Княжьему роду только закусывать. Нас поить – добро переводить.

Сам взялся закусывать по логорийскому обычаю – без стеснения. Благо есть чем. Давно в княжестве голод забыли. Уж и такие находятся, что добровольно голодать взялись. Не от хорошей жизни. Вернее, от неё самой – не во всякую дверь пролазить получается. Глянул на Вика. Ничего по лицу не прочитаешь. Непроницаемое. А вот Тим явно недоволен чем-то. Тут как раз всё на виду. Жуёт нехотя, в окно поглядывает, на солнышко щурится… У князя привычку перенял? Или на генетическом уровне передалось?

– Ну, говори, чему не рад?

Иван сына с детства приучил окольными путями в разговоре не шастать. Говори, как думаешь, не ошибёшься. С отцом, по крайней мере. А вот Вика переучить не удалось. Сто раз подумает, прежде чем рот открыть, и промолчит, в конце концов. Тим тарелку от себя отодвинул, локти на стол вольготно брякнул, пальцы под подбородком в замок сцепил. Ну, а что? Коли разговор деловой, выходит и стол деловой, не обеденный. Можно и с локтями.

– Сколько ждать можно, пап? – воскликнул возмущённо.

– Жениться хочешь? – деловито уточнил Иван.

Тим возмущением подавился, закашлялся; лицом побагровел, из глаз слезу вышибло.

– Напугал мальчонку! – укоризненно воскликнула Мила. – Разве можно такое под руку?

– А под что можно? – противно хихикнул Кот, на Милу ехидно глянул, но тут же построжел, в кусок мяса вцепился – впятером не оттащить. И не скажешь, что в обед сто лет.

– Вот я же серьёзно! – Тим вскочил, слёзы с размаху рукавом по щекам размазал. В честь праздника в чёрном мундире, как и все мужчины за столом, а шкура у мундира шершавая, неласковая. Кожа на лице враз красненьким взялась, заполосатела.

– Мне четверть века уже, пап! Века – четверть! А я ещё никакого дела стоящего не сделал. И даже цели нет… стоящей. Этак ведь и старость подкрадётся, сяду, взлететь не успев.

Иван внимательно на сына глянул. Защемило тоской душу, воспоминания захлестнули.

– Кого-то ты мне напоминаешь, – пробормотал прочувственно, головой покачал. – Только ты, похоже, всерьёз говоришь. Не то, что… Мать! Ты его, часом, в детстве на пол не роняла? Головушкой?

– Да он сам! – покаянно воскликнула Мила. – Стал бы дожидаться, пока уронят?

– Вот и сейчас, вижу, невтерпёж, – вздохнул Иван. – Ну, и куда тебя нетерпение тащит? К звёздам?

– Да какие там звёзды?! – Тим сокрушённо махнул рукой, на стул с размаху брякнулся, печальной улыбкой пухлые губы скривил.

– С кем туда лететь-то? Вокруг посмотри – на людей этих!

Кашлянул, замялся смущённо.

– Ну, не на этих, конечно… Образно говоря! Сидят сытые, довольные… вроде бы. Есть недовольные, да только недовольство у них… игрушечное какое-то! С их претензиями только губы бантиком в углу надувать.

Остановился, огляделся. Все знакомые, все родные. Слушают внимательно и не усмехаются даже. Всерьёз слушают. Приободрился.

– Ты, папа, этих людей из дерьма вытащил, а взамен не дал ничего! Такая была задача – чтобы жили в безопасности. В тепле и сытости. Всё получилось, так и живут теперь. Ничего им не надо, всё и так хорошо. Сидят, где посадили. А если не двигаться – гадить под себя придётся. Так скоро снова в дерьме окажутся, по самые уши.

Смутился ещё больше, плечами пожал.

– Ну, образно, опять же. Не к столу… А ты – к звёздам! Ты ведь их на стадионе видел сегодня. Возможность быть красивыми и здоровыми, променяли на возможность посмотреть на здоровых и красивых! Платят за просмотр! Так ведь это те, кто Логору ещё прежнюю помнят! Они хоть это ценят: сытость, безопасность… А те, кто уже в княжестве родились – княжеством недовольны! И сыт не сытный, и музыка не музыкальная… Вот и выходит: одни молчат, другие шипят. На одной трибуне сидят, зады лавками мнут!

– Лавки задами! – хохотнул Кот надтреснутым голосом.

– Велика разница! – фыркнул Тим. – Что лавкой об зад, что задом об лавку! С кем к звёздам-то лететь? Те, кто в страданиях вырос – о сытости мечтают. А те, что в сытости – о страданиях мечтать не станут! Те ещё страдальцы…