Андрей Орлов – Бастард Императора. Том 26 (страница 28)

На кровати рядом со мной лежала Яна. Одетая в розовое нижнее бельё и бюстгальтер, и даже не снявшая, а лишь расстегнувшая белую рубашку. Она спала на боку, подложив руку под голову и сжав ноги вместе, будто даже во сне пыталась занять как можно меньше места. На лице у неё была тонкая засохшая дорожка от слёз.

Я смотрел на девушку молча, не двигаясь, и внутри поднималось тяжёлое горькое чувство понимая. Семь месяцев. За это время в ней исчезло что-то прежнее — лёгкое, девичье, беспечное. Черты стали тоньше, взгляд, даже во сне, казался серьёзнее, а в лице появилась та взрослая сдержанность, которую не получают просто так. Только через боль, ожидание, страх, который слишком долго носишь в себе. И от этого она стала другой. Взрослее и в то же время расцвела, став ещё красивее, чем раньше.

Я ещё какое-то время просто смотрел на неё, потом медленно поднял руку, собираясь поправить прядь волос, выбившуюся ей на лицо.

В этот момент Яна открыла глаза.

Сначала в её взгляде было только сонное непонимание, а также она быстро оглядывала комнату, но уже через секунду девушка резко приподнялась, вскинулась надо мной, и тревога на её лице заставила моё сердце сжаться.

— Серёжа… Ты проснулся⁇! — дрогнувшим голосом взволнованно спросила Яна, быстро вглядываясь в меня. Она тут же торопливо продолжила: — Ты как⁇! Что с тобой произошло⁇! Почему ты так долго не приходил в себя⁇!

Девушка засыпала меня вопросами один за другим, сбиваясь, не дожидаясь ответа, и в каждом слове было столько напряжения, что мне стало не по себе. Я молча смотрел на неё — на растрёпанные волосы, лихорадочный блеск в глазах, тревогу, которую она даже не пыталась скрыть.

Потом всё-таки дотянулся до её лица и осторожно убрал выбившуюся прядь за ухо. Пальцы слушались не так хорошо, как обычно, но этого движения хватило, чтобы она замолчала.

Я слабо улыбнулся, не отводя взгляда, любуясь ей.

— Теперь со мной всё хорошо, — ответил тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ладонь на мгновение задержалась у её щеки. — Не волнуйся.

— Точно? — спросила Яна, и по её голосу было сразу понятно: ни одному моему слову она не поверила.

Девушка перехватила мою руку у своей щеки и, удерживая её, быстро, почти лихорадочно начала вновь осматривать меня. Её взгляд скользнул по лицу, задержался на виске, шее, плечах, будто она пыталась увидеть то, что я скрывал даже от самого себя. Я же продолжал смотреть только на неё и глупо улыбался, не в силах остановиться.

— Люди, у которых всё в порядке, — проговорила она всё также нервничая, — не падают ни с того ни с сего без сознания, скрючившись на полу! И не лежат потом так долго, что я уже не знаю, чего ждать! — Яна сглотнула, и я ощутил, как дрогнула её рука. — Да и вообще… — тихо и хрипло, словно давя слёзы, добавила девушка, поднимая на меня взгляд. — Почему ты улыбаешься⁇! Я ведь знаю, что ты мне врёшь!

Я смотрел на неё ещё несколько секунд, чувствуя, как внутри продолжает подниматься то самое тяжёлое чувство, от которого сдавливало грудь сильнее любой боли, а после произнёс, мягко сжимая её пальцы:

— Я просто рад, что наконец нашёл тебя. Прости, что всё это время пришлось быть одной.

Яна замерла.

Теперь она смотрела на меня уже не с тревогой, а с каким-то болезненным неверием в происходящее. Потом её лицо дрогнуло. Веки совсем чуть-чуть сощурились и у неё на глазах почти мгновенно появились слёзы.

Сначала она только всхлипнула, резко закрыв глаза, будто ещё пыталась удержаться. Потом прижала мою ладонь крепче к щеке, зажмурилась полностью, и всё-таки сорвалась. Раздался рваный, тяжёлый плач, и сквозь слёзы, сбиваясь и содрогаясь всем телом, она выдыхала:

— Я знала… — голос дрожал, слова ломались прямо на выдохе. — Я верила… Что однажды… Однажды ты придёшь…

В этот момент я ощутил себя той ещё скотиной… Сколько она уже из-за меня настрадалась…?

Я медленно потянул её к себе, стараясь двигаться как можно осторожнее, хотя голова тут же отозвалась тупой болью. Яна не сопротивлялась. Я уложил её головой себе на грудь, обнял одной рукой и начал медленно гладить по спине и волосам, чувствуя, как они путаются между пальцами.

Она плакала долго. Не сдержанно, не тихо, не так, как плачут люди, которые ещё пытаются сохранить лицо. Она ревела так, будто семь месяцев одиночества, страха, ожидания и бессилия наконец нашли выход. Громко и навзрыд, практически крича, при этом сжимая мою одежду своими руками. Её спина сотрясалась, пока я мог лишь гладить её волосы.

Моя серьёзная, холодноватая, собранная аристократка, которая когда-то держалась так, будто весь мир обязан был отступить перед одной только её волей, сейчас лежала у меня на груди и плакала из-за меня так отчаянно, что я не знал, возненавидеть мне себя окончательно или нет.

Пусть плачет. Пусть выльет на меня всё, что копилось в ней всё это время. Хоть я и не заслужил ни одной её слезы.

На то, чтобы она хоть немного успокоилась, ушло время.

Постепенно всхлипы стали реже. Пальцы, судорожно сжимавшие мою одежду, ослабли. Слёзы наконец сошли на нет, и Яна просто лежала у меня на груди, изредка вздрагивая на остатках дыхания и тяжело дыша. Я всё так же перебирал её волосы и молчал.

— Прости, — наконец сказала она и, чуть приподнявшись, посмотрела на меня покрасневшими, влажными глазами. Голос всё ещё был хриплым после слёз. — Прости за мою слабость… Я знаю, что должна быть сильнее… И я не должна была тебя ждать… Я сама должна была тебя найти. Прости… — на её глазах вновь появились слёзы.

— Нет, — я медленно покачал головой, сразу чувствуя, как боль тяжело разливается по вискам. Пришлось на секунду прикрыть глаза, пережидая этот удар. Потом снова посмотрел на неё и, вытирая слёзы пальцами, добавил: — Это ты прости. Прости, что я так долго шёл к тебе, хоть и обещал всегда быть рядом.

Она смотрела мне в глаза. Потом медленно подтянулась выше, и в следующий миг её мягкие губы коснулись моих, сливаясь не в жадном, не торопливом и не жарком, а в нежном и осторожном, при этом всё ещё тревожном поцелуе.

В нём было слишком много всего, что не помещалось в слова: страх потерять, облегчение, неверие, накопившаяся за месяцы тоска и это упрямое, болезненное чувство, пережившее разлуку. А также солёный вкус от слёз…

Когда поцелуй прервался, Яна положила голову мне на плечо, обняла рукой и, подтянув ногу, прижалась ближе, словно боялась, что стоит отпустить меня хоть на немного — и я снова исчезну.

— Расскажешь, что произошло? — спросила она тихо, не поднимая головы.

Однако вместо того, чтобы ждать моего ответа, девушка сама продолжила говорить. Ей нужно было выговориться. Нужно было ещё раз пройти этот путь вслух, но уже рядом со мной, чтобы окончательно поверить, что всё это позади.

Я слушал внимательно и не перебивал.

Последнее, что она помнила: небо, рвущуюся силу, попытку удержать то, что удержать было почти невозможно. Потом — пустота. После этого она очнулась уже здесь, в этом мире, на поляне, одна. Без меня. Без понимания, где находится. Без малейшей уверенности, что я вообще жив.

Дальше были месяцы привыкания к чужому миру. Поиск хоть какой-то опоры. Осторожные шаги там, где любая ошибка могла стоить ей слишком дорого. И хуже всего — не опасность, не чужие люди и не неизвестность. Хуже всего было смириться с мыслью, что, даже если я жив, мы встретимся очень нескоро. Возможно, слишком нескоро…

Яна рассказывала долго. Очень долго. Порой сбиваясь, но всё равно продолжая. Я гладил её и слушал очень внимательно, не пропуская ни единого слова.

Когда она закончила, за окном уже начало светать, а я ещё какое-то время молчал, чувствуя, как её слова тяжёлым осадком укладываются внутри.

Потом начал говорить сам.

Не стал ничего скрывать. Рассказал, как очнулся. Вернее, как пытался очнуться, застряв между беспамятством и мучительным возвращением к реальности. Рассказал про Ольгу. Про встречу с Клариссой. Рассказал и о том, как оказался здесь.

Яна слушала молча. Иногда только сильнее прижималась ко мне.

Когда я закончил, она ещё некоторое время не говорила ни слова.

— Вот как… — наконец тихо произнесла девушка, и в её голосе было больше боли, чем удивления. Яна чуть сжала ткань моей рубашки в пальцах. — Выходит, ты всё это время лежал без сознания… Все семь месяцев…

Я кивнул, чувствуя ярость на самого себя. И она стала лишь сильнее, пока Яна рассказывала.

— Да. Но не стоит думать, что я в этом не виноват, — произнёс, сцепив зубы. От напряжения в висках снова кольнуло. — Виноват. И ещё как. Мог бы и быстрее проснуться… Слабак!

— Не говори так, — почти сразу произнесла Яна и, сжав мою одежду в кулаке, приподнялась, чтобы посмотреть мне в лицо. Взгляд дрожал, но в нём уже не было прежней беспомощности. Только упрямство. — Пожалуйста, не говори так. Ты и так слишком много на себя взвалил. Это мы должны быть твоей поддержкой. А в итоге ты всё ещё нянчишься с нами, как с детьми, и принимаешь основной удар.

— Если бы не вы, — я усмехнулся, — я бы наверняка всё ещё был совсем один… Я рад, что вы все у меня есть. Не стану врать — в то время, когда был один, я не чувствовал себя плохо или одиноко. Но сейчас… Сейчас я ощущаю за спиной тепло и опору, понимаю, что теперь могу смотреть только вперёд, зная, что вы меня поддержите.