Андрей Огилько – Хроники Двенадцатого бата (страница 3)
– Вы охренели, бойцы?! Пацан из реки только вылез, непонятно, как вообще живой, а вы насели! Давай, Колёк, залпом, согреться надо.
Я смотрел, как Колька, стуча зубами о края стакана, глотает водку, как обычную воду, а в голове рефреном крутились строчки из «Василия Тёркина»:
Ситуация – реально один в один по Твардовскому. Только Колька, в отличие от Тёркина, не голый, а приблизительно даже одетый. Правда, сейчас одёжка от носителя очень сильно отставала по размеру. Моцарт – парняга здоровый. Здоровенный, я бы даже сказал. По срочке – морпех. Но вот так, в конце февраля, сунуться в ледяную воду и переплыть Северский Донец… Не уверен, что у меня хватило бы духу. И здоровья. А Колька смог. И благодаря ему у пацанов из ударной группы, сумевших выжить и с боем прорваться к реке, появился реальный шанс.
Если описывать события вкратце, картинка получилась откровенно неприличная. Отсечённая от колонны бронегруппа на двух бэхах[20]и зушке с ходу влетела под плотный огонь на хохляцком ТПП. Хуже всего пришлось ребятам, ехавшим на броне. Комбат, Серёга-Дракон, погиб в первые минуты боя: пулемётная очередь просто сбила его с брони. Не успев отстрелять второй магазин, словил пулю в голову Дядя. На небольшом пятачке, простреливаемом со всех сторон, айдаровцы[21] методично и хладнокровно выбивали пацанов.
Тридцатимиллиметровая пушка бэхи коротко откашлялась, разбирая в хлам пулемётное гнездо хохлов и кусок хлипкого забора за ним. Крутанув тяжёлую машину на месте, мехвод[22] рванул в образовавшийся пролом, задавая направление остальным. Между двухэтажками протиснулись почти впритык, царапая бортами стены. Сокол с Йосиком на зушке лихорадочно выкручивали турель, направляя стволы назад по ходу движения. Как оказалось, не только и не столько для того, чтобы без проблем втиснуть в проход машину. Скрыв кабину «Урала» и стрелков меж кирпичных стен, водила нажал на тормоз, а Сокол – на педаль огня. Спаренная скорострельная 23-миллиметровая зенитная пушка – штука, доложу я вам, убойная – и в прямом, и в переносном смысле. ЗУ-23-М выплёвывает две тысячи снарядов в минуту. В ленте чередуются два осколочно-фугасных с одним бронебойно-зажигательным. Два короба по полста патронов вылетели за пару секунд, устроив нацикам на прощание настоящую мясорубку. Всё, что попало в сектор обстрела, разлетелось в мелкую крошку с брызгами.
– Заряжа-а-ай! – здоровенный Моцарт подхватил новый короб одной рукой и защёлкнул с той же лёгкостью, как пристёгивают к автомату новый магазин. Сокол повторил тот же манёвр со вторым стволом. Нацики временно попритихли, не желая повторить судьбу перемолотых зушкой коллег, и Радик рванул «Урал» вдогонку за бээмпэшками.
С боем пробились к окраине Счастья. У гаражей перед лесопосадкой нацики снова навязали бой, пытаясь если не отсечь нас от спасительных деревьев, то хотя бы задержать, пока не подтянутся их основные силы. Хохлов отбили, но те успели слить координаты и через несколько минут группу начали нащупывать миномёты. Двигаться дальше на технике – совершенно не вариант: посадка густая, подходы к ней и от неё к реке стопроцентно минированы. И по самой реке в пределах досягаемости нет бродов, пригодных для техники. Самый доступный вариант – бросить технику и пешком прорываться к Донцу. На авось.
Перед самым отходом убило Женьку-Ореха. Мина ляпнулась рядом, и от осколков не спас даже броник. Смертельный осколок влетел в пройму бронежилета, под мышку, начисто перебив артерию. С висящей на сухожилиях рукой, торчащими через огромную дыру в боку рёбрами, Жека был ещё жив, когда пацаны втянули его в десантный отсек бэхи. Но он и сам понимал, что жить ему осталось считаные минуты.
– Колёк, не парься, без толку всё. Хана мне, – остановил Орех Моцарта, стянувшего с него расхлёстанный броник и вскрывающего ИПП[23].
К таким моментам привыкнуть невозможно, сколько бы лет ты не провёл на войне. Женька, Орех, Орешек… Совсем ещё мальчишка, едва справивший своё двадцатитрёхлетие. Отчаянный жизнелюб, фонтан позитива, шебутной и совершенно неугомонный, организатор всех розыгрышей и весёлых пакостей в батальоне, надёжный товарищ и настоящий воин. Сейчас он умирал на руках своих друзей с таким естественным достоинством, что у взрослых циничных дядек наворачивались слёзы.
– Может, хоть уколоть, братан? – Моцарт растерянно вертел в своей лапище шприц-тюбик с обезболом.
– Не… вам нужнее… мне кабзда по-любому. А у вас сколько ещё «трёхсотиков» будет, пока… – Орех затухал прямо на глазах. – Холодно, Колёк… вы идите, прорывайтесь…
Моцарт ушёл последним – когда понял, что Женька больше ничего не скажет. Накрыл тело броником и заклинил дверь в десантный отсек. Здоровый сорокалетний мужик, только что потерявший друга, годившегося по возрасту почти в сыновья.
Каким чудом прошли минные поля на подходе к посадке, никто никогда не узнает. Группа проскочила без потерь, а вот нацики сунуться следом побоялись. Через посадку уже к вечеру вышли на заброшки – бывший дачный посёлок, опустевший после 2014 года. Подступы к Донцу тогда минировались по обоим берегам, а ходить на дачу через взрывоопасные поля – удовольствие из разряда «так себе». Задерживаться в заброшках надолго не рискнули – мало ли что, но остановились на часок в одном из самых крепких с виду домов. Пересчитались, перевязались, разделили остатки БК[24]. На семнадцать человек, оставшихся от группы, насчиталось трое «трёхсотых». У Захара и Толика – некритичные сквозные, в плечо и ногу. Серёге-Лабутену повезло гораздо меньше. Пуля пробила щёку и вышла из второй, раздробив челюсть и выбив несколько зубов. Хорошо уже было то, что удалось быстро остановить кровотечение.
– На обезболе пойдёшь, короче. И не понтуйся, героя-партизана из себя не строй. Чувствуешь, что хреново становится, сразу вкалывай следующий. Сейчас главное что? Главное – от группы не отставать и не задерживать движение. Понял? – короткими фразами проинструктировал Белый. Невнятное мычание Лабутена было единогласно принято как подтверждение того, что он, Серёга, всё понял и с поставленной задачей согласен полностью.
Два офицера на группу, капитан и летёха. Белый как старший по званию принял командование, Моцарт – дублирующий. Через две уцелевшие рации попытались выйти на связь. Глухо. Эфир безнадёжно забит наведёнными помехами. Что было ожидаемо. Стопроцентно: глушат с обеих сторон. Хохлы – чтобы наши с этого берега не сливали их координаты. Наши, соответственно, страхуются на случай захвата всуками раций и пленения их владельцев. Тактика правильная, но пацанам от этого ничуть не легче.
– Короче, парни, будем к речке отходить, – подвёл итог Белый, – здесь оставаться – не вариант. «Немцы» [25], даже если через мины не сунутся, по-любому заброшки миномётами причешут. Сейчас уходим через протоку, там в посадке заночуем. Утром «будем посмотреть» – по ситуации. Если наши завтра в Счастье зайдут – норм. Если нет, бойцы, будем как-то на наш берег переправляться.
Как добрались до протоки – отдельная история. Все мало-мальски удобные подступы к Донцу хохлы заминировали ещё в 2015-м – 2020-м. Мы брели шаг в шаг, след в след, прощупывая каждый сантиметр мёрзлой земли. Потом – по грудь в серой, вымораживающей до костей февральской воде. На берег многие выбирались уже ползком – нас не держали ни руки, ни ноги, напрочь потерявшие чувствительность. Кто ещё мог стоять на ногах, волоком оттягивали товарищей от берега в заросли кустарника, поднимали чуть не пинками, заставляли двигаться. На прикрытой от ветра поляне Моцарт, сам трясущийся крупной дрожью, стаскивал с пацанов насквозь мокрые шмотки.
– В кучу сбились, ну! Плотнее, вашу Машу! К-короче, парни, шмотьё на себе сушить – не вариант. Замёрзнете насмерть раньше, чем высохнет. Вещи на кустах развесим, на ветру подсохнут. Трусы на себе оставили – и в кучу. Хоть друг на друга ложитесь, вертитесь, местами меняйтесь. Как овцы в м-мороз г-греют-тся, видел кто-нибудь? Во-о-т, по той же схеме: кто в центре с-согрелся, выталкивайте к краю, пот-том об-братная д-д-движуха, поняли? П-пока руки-ноги в норму не придут – не засыпать! Уснул – сдох от п-переохлаждения. Увижу – сам добью. «Двухсотых» на сегодня и так лишка́.
– На заброшках надо было ночевать, блин. П-позамерзаем тут к чертям псячьим, – пробубнил кто-то из трясущейся сине-пупырчатой, одетой в одни трусы, кучи.
– В-воин, ты кукухой п-потёк?! – Моцарт глыбой навис над дрожащей кучей. – Заброшки твои «немцы» или прочешут, или, чтоб не париться, миномётами отработают. А в воду не сунутся, не сезон нынче. Да и попробуй найди, на каком из островков мы стихарились. Короче, рты закрыли и греемся. На дежурство по очереди будить буду.
Железный он, Моцарт, не иначе. Пока парни тряслись, сбившись в кучу, он, такой же синий и пупырчатый, в одних мокрых трусах, негнущимися руками развешивал по кустам мокрые вещи бойцов. И первым заступил в охранение, накинув на плечи полупросохший бушлат.
Прав был Колька насчёт заброшек, ох как прав! Перед самыми сумерками хохлы жахнули по дачам миномётами. Больше получаса разбирали посёлок в хлам стодвадцатыми[26]. Под аккомпанемент недалёких прилётов почти согревшийся Колька беззлобно пихнул локтем «притихшую кучу»: