Андрей Но – Железо (страница 20)
Достаточно быстро она растратила ненужное, роскошное имущество в обмен на продовольствие, а вслед за ним и нужное. А потом и остатки самого необходимого. Жадный Гнад знал, кто перед ним, и потому раскручивал ее настолько бесстыдным образом, что у соплеменников, стоящих в очереди позади, глаза на лоб лезли, но они все равно не вступались за женщину и не давали ей подсказок, потому что ненавидели эту изнеженную бездельницу, не знавшую труда и лишений, и желали опустить ее, пусть и грязными руками Гнада, до своего уровня, если не ниже. И вот уже две луны как Блулькара потеряла жилье у подножия Скального Дворца и жила на подселении у брата Мокни. Протащил ее в ставленники именно он, но поддержки зрителей она никакой не снискала — некоторые ее разве что освистывали и делали сомнительные комплименты.
Позади всех плелся увалень Глогод. Он был сыном сводного брата советника Ог-Лаколы — тот настоятельно порекомендовал молодого юношу в ставленники, так как, по его словам, в его неуклюжем теле были сокрыты все необходимые таланты для такого непростого дела, как вспоможение. Его, как и Блулькару, никто не чествовал.
Людям страшно надоело, что правящие должности занимает сплошь родня вождя, друзья, что помогли ему однажды отбросить натиск бледнолицых, и близкие его друзей, которые в действительности с возложенной на них ролью откровенно не справлялись, да еще и в последнее время даже не пытались это скрыть. На Бу-Жорала обрушились обязанности хранителя карьера сразу после смерти его толстобрюхого отца, — тот помер от загноившегося зуба — но новоиспеченного советника, казалось, должность совсем не интересовала. Его редко видели, он ни на что не влиял, а если появлялся на горизонте, то почему-то его всегда пошатывало.
Все пятеро застыли напротив Матаньяна-Юло. Никто из них и из зрителей еще не знал, как будет происходить голосование. Друзья Венчуры высказывали догадки, что ставленников поставят в ряд, и к их ногам каждый соплеменник поднесет маленький камешек — на свой выбор. У чьих ног горка по итогу будет больше, то и займет место в совете. Этот путь казался самым простым и справедливым, и Венчуре трудно было представить какой-то иной.
Голоса Отца прекратили стучать болванкой в гонг, и в зрительских рядах повисло молчание. Пу-Отано тяжело поднял свой зад с каменного сидалища и сделал пару шагов к краю подия.
— Прежде чем начать, считаю своим долгом донести до вас мрачную весть, — прогремел вождь. Его голое и толстое брюхо поджималось, когда он держал речь, с силой выдавливая воздух из легочных мехов, заставляя голос раскатываться по арене, подобно грому. — Мы собрались в эту ночь из-за подлости и не поддающейся измерению жадности одного маленького человека по имени Лиллуай. У меня не хватит ругательств, чтобы описать его поступок. У меня не хватит ночи, чтобы попросить прощения за него у каждого из вас. Но у меня хватит храбрости, чтобы признать — мне стыдно. Не мне впредь выбирать достойных. Я промахнулся с выбором тогда. Но я не позволю себе промахиваться сейчас, покуда вы, честные люди, испытываете последствия моих ошибок на своих шкурах…
Половина зрителей не уловила смысла некоторых его высокопарных слов, но в целом, услышанное им очень даже пришлось по душе.
— Приручивший Гром!.. Наша путеводная искра!.. Приручивший Гром!.. Путеводная искра!..
Пу-Отано мягко поднятой ладонью воззвал к молчанию.
— Лиллуай был сослан в ямы, чтобы гнить в них с худшими из худших до конца своих дней. Но, к моему великому сожалению, их конец оказался ближе, чем мы бы могли желать. На закате вчерашнего дня стало известно, что одичавшие узники надругались над Лиллуаем, а затем разорвали на куски и съели их, оставив лишь кости…
— Поделом!..
— Животные!.. Пожирающие Печень!..
— Путеводная искра!..
— Я лично поручил нашим лучшим резчикам выстрогать из его костей хоть что-нибудь полезное… В знак прощения за его преступления, содеянные при жизни… Орало… чтобы отцы смогли вспахивать и делать нашу землю плодородной. Черпаки… которыми матери смогут разливать своим детям по мискам суп, приготовленный с любовью и заботой. Пимаки… на которых внуки смогут играть песни, что вышибут слезу гордости на морщинистых глазах их благородных и почтенных стариков…
— Путеводная искра!.. — кто-то сдавленно выкрикнул из толпы, глотая навернувшиеся слезы. — Выпари из наших костей шлак!..
— Все мы должны помнить, кому обязаны жизнью!.. — чеканил Пу-Отано. — Кому обязаны нашей целью!.. Отец глядит на нас даже тогда, когда мы от него отвернулись, — его мясистый палец уткнулся в угольное небо, в полную луну. — Кто мы, чтобы судить, кто из нас достоин, а кто — нет, если это ведомо только ему?
У Венчуры упало сердце. Он понял, к чему ведет вождь.
— Только Отцу дано решать, кто из этих пятерых вправе вести нас по его неисповедимому пути, — Пу-Отано мощно хлопнул в ладоши, и высшие жрецы поднялись со своих мест, настукивая себя в голени и лоб. Матаньян-Юло повторил действо, призывая ставленников его скопировать.
Венчура вяло повторил за всеми эти глупые движения.
— Выпари из моих костей шлак!.. — ревели в унисон зрители на уступах. — Вынь из-под моих ногтей грязь!.. Заткни мою плоть!.. Дай услышать тебя, Отец!..
Закончив молитву, все перестукнулись по выступающим через кожу косточкам и благоговейно замолкли.
— Отцу не нужны ваши слова!.. Выразите свои мысли телом!.. Покажите, что в вас сидит, дайте ему знать, что из вас рвется!.. Явите ему и всем нам свою внутреннюю силу!.. — Матаньян-Юло под мощные удары железных болванок Голосов Отца вдруг томно завел ладонь за голову и, то проседая в коленях, то хлестко выпрямляя их, стал грациозно и вычурно отплясывать. Балахон цвета поздней зари на нем то висел, то топорщился, подчеркивая всю страсть его ритуального танца. Эти кривляния странным образом отвращали Венчуру, но ряды опьяневших от зрелища зрителей кружило и шатало в такт с Матаньяном-Юло.
Жрецы почтительно дождались, пока он закончит, а затем поднесли ему железный обруч. Матаньян-Юло, тяжело дыша после лихого пляса, водрузил обруч трясущимися руками себе на голову. Другой молодой жрец с капризными губами вручил старику Котори бугристый железный прут.
— Яви Отцу свою внутреннюю силу, Котори, — распорядился Матаньян-Юло. — Когда почувствуешь, что она переполняет тебя, заставляй Отца кричать…
Вероятно, этим он имел в виду стучать прутом по глыбе, вокруг которой необходимо станцевать.
Венчура стоял с вытянутым лицом и остановившимися глазами смотрел, как несчастный старик пытается дергаться, подражая гибкому телу Говорящего с Отцом.
— Дай волю костям, старче, — подбадривал его Матаньян-Юло. Зрители галдели, не зная, потешаться над Котори или поддерживать его.
Старик охал, топтался на месте и неловко крутил туловищем из стороны в сторону, украдкой постукивая прутом по глыбе, пока наконец не решился на что-то позажигательнее — поджав к животу одно колено, он крутанул туловище сильнее, чем обычно, но это явно было большой ошибкой. Котори повалился на песок, стеная и держась за поясницу.
— Отец благодарит тебя, Котори, — поздравил его Матаньян-Юло под разочарованный стон людей. — Ты показал себя, и Он увидел тебя насквозь. Кто следующий себя покажет?
Венчура переглянулся с другими и поймал взгляд Миннинньюа. У той в глазах читалось потрясение не меньше, чем у него. Вперед вышла Блулькара.
— Удиви Отца, смелая женщина, — процедил Говорящий с Отцом. — Плоть ничто, если у тебя есть такие же, как и у мужчины, кости…
Посланник Зари стал отбивать сложную дробь в чугунный гонг, словно издеваясь. Блулькара познала около двадцати четырех рубежей мудрости, если глаза Венчуры при свете сумрака не врали, но выглядела она, как его одногодка, на зим восемнадцать. Манто из заячьей шерсти упало с ее плеч, представив всем девичье тело в легкой и текучей тунике из неизвестного нежного материала. На ее спине был большой вырез, а округлые чресла натягивали тонкую ткань. Матаньян-Юло неодобрительно щурился, хотя его недовольство могло быть лишь отблеском пламени от волнующихся рядом костров.
Под звон железа Блулькара плавно провалилась в коленях, ее ноги широко расставились, а пышные бедра зазывающе извернулись. Люди на уступах ответили ей почти осязаемым гулом. Не было понятно, что в нем слышится больше, восторг или негодование, но одно точно нельзя было у него отнять — громкость, превосходящую оживление от речи вождя и вычурного танца пророка взятых вместе. Блулькара жарко отбрасывала свои черные пряди, ее руки жадно скользили по своему роскошному телу, а ее таз извивался, щедро открывая виды на ее упругие природные богатства, чьи колыхания удивительно попадали в такт железным ударам. Посланник Зари стучал, глядя на нее, и не хотел останавливаться, не замечая выразительных жестов Матаньяна-Юло.
Наконец ее танец завершился. Ее белые зубы победно заблестели в хищной улыбке при свете прыгающего огня. Некоторые зрители тоже прыгали в ажиотаже. Но большинство осуждающе мычали, требуя убрать с глаз женщину и не оскорблять ее выходками мощи Отца. Блулькара подняла с песка манто, закуталась в него и отошла к скамье, где уже кривился от боли Котори.
— Женщина показала все, на что была горазда, — торжественно подытожил Матаньян-Юло. — Отец презирает плоть, но ценит храбрость. Очень смелый поступок со стороны нашей яркой Блулькары — отважиться напомнить Железу, почему оно лежит в земле. Но и его сыновьям это должно лишний раз послужить напоминанием об их долге и ошибках, которых следует избегать… Но мы идем дальше!.. Кто же проявит себя перед взором Отца следующим?