Андрей Никонов – Шофёр (страница 7)

– Наденька, золотце моё, отдохни минутку, – Пилявский погладил ученицу по голове, забрал у домработницы сдачу и тщательно пересчитал, сверяясь с тетрадкой. – Что, приказчик опять не отпустил по нормальной цене топлёное масло?

– Господь с вами, Лев Иосифыч, – Нюра к скаредности хозяина успела привыкнуть, – и так хорошая цена, шесть гривенников за фунт, куда уж дешевле. Вы вона сколько с детишек берёте, да ещё в консистории жалованье плотют, а всё жмётесь, как будто на паперти стоите.

– На паперти, милочка, поболее моего получают, – Лев Иосифович тщательно проверил вес и количество продуктов, отрезал кружочек кровяной колбасы, понюхал с подозрительным видом, пожевал, для виду скривился. – Ладно, идите уже до пятницы. И чтобы не опаздывать.

– Да уж пойду.

Нюра уткнулась взглядом в переносицу Пилявского, тот попыхтел, но три рубля отсчитал, добавил ещё два рубля за стирку, отдал женщине свёрток с грязным бельём, выпроводил её из сеней и закрыл дверь. Золотце Наденька поиграла ещё с четверть часа, оставила полтора рубля и убежала. Пилявский не торопясь поужинал пирогами с капустой и наваристыми щами на мозговой кости, сложил посуду в таз и прикрыл полотенцем. Потом, скорее по привычке, пересчитал серебряные ложечки и фарфоровые чашки.

Больше двух учеников в день он не брал, мерзкие дети выматывали всю душу, насилуя беззащитный инструмент и издеваясь над учителем. Самым противным был мальчик лет двенадцати, которого он взял на позапрошлой неделе, этот приходил уже третий раз, в девять вечера, вместе с матерью. Она садилась на стул в углу комнаты и с благоговением смотрела на своего бездарного отпрыска. Перед первым занятием Пилявский заломил три рубля и подумывал увеличить плату до пяти – мелкий гадёныш не мог ни одной ноты сыграть правильно, способностей к музыке у него не было никаких совершенно. К тому же он ещё и косил левым глазом, и когда играл, глядя на струны скрипки, казалось, прямо на Пилявского таращился.

– Эмма Арнольдовна, счастлив видеть, – он распахнул входную дверь в четверть десятого, эта семейка всегда опаздывала. – А вы, юноша, мигом в мой кабинет, инструмент вас заждался.

Эмма, невзрачная женщина средних лет, благодарно кивнула, уселась на стул в углу, её сынок схватил скрипку, словно биту для лапты, и противно заскрипел смычком. Пилявскому очень хотелось оглохнуть, у мальчика явно проглядывали садистские наклонности. К счастью, через десять минут в дверь постучали, на время прервав пытку.

– Ой, – мама юного таланта подняла голову, – Лев Иосифович, это мой муж. Он так хотел посмотреть на Жоржика. Жоржик, это папа пришёл тобой восхищаться.

Пилявский поморщился. Муж Эммы Арнольдовны, по её словам, был ответственным работником наркомата просвещения и мечтал видеть сына великим композитором. Лев Иосифович совершенно не желал этого знакомства.

– Уже иду, – он изобразил слащавую улыбку, отпирая замок и отодвигая задвижку.

В сени, толкнув Пилявского в грудь, молча зашёл худой мужчина среднего роста с офицерскими усиками и в пальто, на щеке его виднелся уродливый шрам. Следом за ним в дом прошли ещё двое, в кожаных куртках, оба крепко сбитые и невысокие, похожие друг на друга словно братья. У одного из них ухо было изломано.

– Позвольте, вы кто? – Пилявский посмотрел на Эмму, та как ни в чём не бывало сидела на стуле, ссутулив спину и уткнувшись взглядом в окно. – Что себе ваш муж позволяет? Почему вы безобразничаете, товарищ?

– Ты смотри, артист, прям шапито представляет, – усатый встал посреди кабинета, заложив руки за спину, один из его подручных занял место у окна, второй – у двери. – Обождите-ка нас на кухне.

Эмма послушно встала, Жоржик швырнул скрипку на пол так, что та треснула, ткнул Пилявского смычком в живот.

– Нажрал пузо, лишенец, ничего, сейчас сдристнешь чутка, – малец мерзко хихикнул и вышел вслед за матерью.

– Что всё это значит? – Пилявский вздёрнул подбородок вверх. – Как вы смеете, я профессор филармонии. Сейчас же вызываю милицию.

Один из незваных гостей, караулящий у двери, подошёл сзади и пнул хозяина дома под коленки, а когда тот шлёпнулся на пол, приставил к горлу нож. Усатый с кривой улыбочкой осматривал кабинет, даже зачем-то пощупал ковёр.

– Бедно живёшь, скрипач, я уж думал, давно хоромы выстроили. Где Станислав? – наконец спросил он.

– Так вам брат мой нужен? Он умер четыре года назад.

– Вот значит, как, откинулся, гнида, а я поначалу думал, всё, сбежал пан Пилявский за границу с концами, плакали мои денежки, но потом кой-какой след нашёл, и по всей России его ищу уже несколько лет. Точно помер? А то ведь проверю.

– Да кто вы такие? На Немецком кладбище лежит, на четвёртом участке, хоть сейчас езжайте смотреть.

– И ничего не передавал для друзей своих? Деньги, к примеру?

– Какие ещё деньги? Если это ограбление, то возьмите в столе, и уходите, – Пилявский был напуган, но хорохорился и старался своего страха не показать.

Усатый кивнул, гость в кожанке споро обшарил ящики стола, нашёл в прикрытом фанеркой потайном отделении тощую пачку денег, пересчитал.

– Тридцать два червонца с мелочью, – доложил он.

– Большая сумма, не один день копил, – усатый подошёл поближе к Пилявскому и резко ударил того ногой в живот. – Куда твой брат золотишко девал, падла?

Хозяин дома открыл рот, хватая воздух, и тут же получил удар в ухо, потом его вздёрнули наверх и начали избивать, заткнув рот старым вонючим носком. Подручные усатого били умело, заставляя учителя музыки выть и извиваться, но до потери сознания не доводили.

– Оставьте его пока, – распорядился главарь через несколько минут, подошёл почти вплотную, схватил Пилявского за волосы, запрокинул голову, остриём ножа вытащил носок изо рта. – Ты уж припомни, скрипач, куда что он положил. Времени у нас много, а у тебя совсем мало. Что молчишь, рожа интеллигентская?

– Обделался он, – доложил один из подручных, – эй, гляди, глаза закатил, не ровён час помрёт.

– Так вы с ним поаккуратнее, – усатый засунул носок обратно, надрезал Пилявскому кожу возле глаза, подцепил кончиком лезвия. – Бережно.

Тридцатое отделение милиции располагалось рядом с пожарной частью в бывшем Сокольническом полицейском доме, построенном архитектором Геппнером, и охраняло население дачного московского района от бандитов, воров и прочих несознательных элементов. По сравнению с соседними, двадцать девятым, обслуживающим вокзалы на Каланчёвской площади, и тридцать шестым, охраняющим покой жителей Преображенки и села Черкизово, у тридцатого была своя специфика – на его территории располагался Сокольнический парк с его тропинками, аллеями, дачными домами, местами отдыха, воровскими малинами и бандитскими притонами, переходящий дальше – в Погонный Лосиный остров. Здесь преступный элемент чувствовал себя привольно, милиционеры при всём желании не могли охватить все тропки своим вниманием, сил оставалось только на основные просеки и центральный круг. Зато в остальном район был спокойный – тут хватало и больниц, и заводов, частный сектор был небольшой, не то что в Черкизово, а рабочий люд селился по каменным домам. В жилой застройке громких преступлений было немного, если и проявлял себя криминальный контингент, то скорее по мелочи. Барыги, проститутки, несколько злачных мест с азартными играми и кокаинистами, всех их наперечёт в отделении знали.

Преступления совершались в основном на бытовой почве, то сожитель даму своего сердца до смерти побьёт, то бельё своруют или лавку обнесут на Остроумовских, до смертоубийства доходило редко. Но уж если доходило, для этого в отделении работал подотдел уголовного розыска во главе с субинспектором Наумом Мироновичем Пановым.

– Заходи, – Панов затушил очередную папиросу, поманил агента второго разряда Трофима Шмалько, заглянувшего в кабинет, – новость слышал курьёзную?

– Смотря какую, – Шмалько аккуратно положил папку на стол, устроился напротив, поёрзал на жёстком стуле.

– Да вот сегодня аккурат с утра милиционер Зильберман из первого отделения козу у задержанного реквизировал и решил продать. Так этот умник не придумал ничего лучше, как на Драгомиловский рынок на трамвае поехать, а когда вагоновожатый пускать его отказался, начал буянить, достал служебное оружие и пригрозил кондуктора застрелить. Тут его, голубчика, и повязали, отвели под конвоем в отделение, а теперь решают, что с ним дальше делать. Коза сначала трамвай загадила, потом всё отделение, так что, наверное, погонят из милиции их обоих. Ладно, что нового в деле Пилявского?

– Ничего, ходил к следователю, – сказал агент, отсмеявшись и вытерев выступившие слёзы, – ругается, говорит, плохо работаем, раз никого найти не можем.

– Пусть он сам свою задницу поднимет и поищет, – разозлился Панов, – а то не вылезает из кабинета. Что я ему, за три дня на поводке мокрушников приведу, чтоб его?

Лев Иосифович Пилявский помер в своей квартире, предположительно вечером среды, 16 июля. Его домработница, Анна Степановна Пахомова, прибежала в отделение только в пятницу с утра. Кто-то рылся в доме, да так, что половицы вскрыл, стены, где обои неплотно прилегали, порушил и мебель изломал. На место выехал, а точнее – вышел, наряд милиции, который нашёл хозяина дома на кухне со следами побоев, порезами, вытекшим правым глазом и уже остывшего.